Храм слова обрекли на слом,
как будто девушку с веслом
подростки в парке городском
снасильничали для потехи.
Сметает храмы в хлам ковшом
бульдозер жизни. Hi!.. Шалом!..
Аукционным молотком
мир пригвождают без помехи
к триумфу фальши и безличья,
швырянью денег в грязь. И птичья
готовность петь псевдовеличье
ошеломляет. И молчу,
к изгнанию приговоренный
судом лжепастырей и овнов,
им блеющих. И говор оный
ни знать, ни слышать не хочу.
«Я качаю, качаю, качаю говно…»
Я качаю, качаю, качаю говно…
Ассенизатору все говно всем равно,
лишь бы было пожиже.
Помню, летом с женой отжигали в Париже.
Мона Лиза и все такое…
Какое-то пожухлое, наносное.
Я так скажу, мужики: в гараже домино —
это жизнь!.. А музеи Парижа — говно.
Такое же, как и наше:
ни хуже, ни лучше, чем в параше, на пляже,
под аркой в парке, за гаражами,
в подъезде, под дверью консьержа, — чо заржали? —
на вернисаже гаражного искусства и даже,
прости меня, Господи, в Эрмитаже!..
«Я на окраину рвану, в лихой район…»
Я на окраину рвану, в лихой район…
Там, на задворках, где не считано ворон,
зайду в замызганный стеклянный павильон,
знакомый с незапамятных времен,
и выпью пива у разбитой стойки.
И голоса друзей, что загремели в рай, — он
дарован был им, словно вобла за столом, —
вдруг зазвучат, как наяву, со всех сторон,
и молния сверкнет, и грянет гром,
и я спрошу у бармена хмельной настойки.
И вспомню дни и битв, и похорон, —
твоя ладья не устает, Харон!..
Одних в снега увез столыпинский вагон,
других трубач призвал под свод знамен, —
мы были храбры от попойки до попойки…
От тех времен остались гулкий перезвон
колоколов, кресты да карканье ворон,
когда-то видевших, как лезут на рожон,
припрятав для себя один патрон,
мальчишки, знавшие ли, нет, о птице тройке.
«Льняные, юные, красивые …»
Льняные, юные, красивые —
призвали будто на подбор! —
легли за матушку Россию вы
в сырую землю. И от гор
Кавказа до седого Севера —
из века в век один расклад —
вас не хранят ни царь, ни вера,
ни страх, ни штык, ни автомат.
«Где-то там, где болотные топи…»
Где-то там, где болотные топи
упираются в мерзлоту,
повстречал я однажды — утопия! — 
