мой совет: заучи из Катулла, —
да спасет тебя этот родник.
Стань смирен… Как говаривал Сулла,
кто в гребцах был, — и в кормчих велик.
«Серебряная река…»
Серебряная река,
ты катишь издалека:
истоки твои невесть где,
а в устье — тысячелетья…
Звезды садят бока
в заводи. Глубока
серебряная река
Времени… А пока
в лодчонке без весел я —
с похмелья не до веселья —
скольжу на шалом ветру
по зыбкому серебру.
Извилисты берега:
память зря ль сберегла
и голоса, и лица…
Жаль, жизнь живым только снится.
Клокочут и дни, и века…
Но в воды не бросить венка,
не встретиться вновь, не проститься.
Горит серебром водица.
Мне б прикоснуться к губам,
но как пристать к берегам!..
Катит поток, серебрится, —
луна на беду полнолица…
И остается — казниться,
что прежде не выжгло глазницы…
Биться увечной птицей
во снах, как в силках, обрекла
серебряная река!..
«Ни пером, ни винцом не балуюсь…»
Ни пером, ни винцом не балуюсь.
Шало в бубен колотит судьба.
В небе ворон кружит, будто Пауэрс
на лихом самолете У-2.
Уда Господа, видно, оборвана, —
зря ль душа не идет на крючок.
Так пляши, не тужи… Оба-на!
Отжигай на все сто, старичок…
Балагань! — враз делишки наладятся.
На лесе стянет бес узелок.
Подсечет молодца: хрусть, — и маска с лица.
И болтайся в петле, ангелок.
«Вновь молчу на пределе себя самого…»
Вновь молчу на пределе себя самого.
Говорить вроде б незачем, не с кем и не о чем…
По утрам позлословить лезет солнце в окно —
сонно тянет лучи, словно ладонь с мелочью.
Чур, у жизни я милостыни не просил!..
И у смерти вовек не просил смерти.
Выдирал у безмолвия звук из последних сил,
стиснув зубы и не жалея себя, поверьте.
И дерьмо бытия обходил стороной.
И ронял слова, и, бывало, — сплевывал.
И вынашивал образ стогранный, живой,
рухнув замертво в травы, как спиленный ствол.
Волноваться? — нет, не о чем: строчу в стол,
уступая трибуну героям да неучам…
И тянусь на пределе себя самого, что яремный вол.
Говорить?.. Вроде б незачем, не с кем и не о чем.
«Храм слова обрекли на слом…»
