Сергей Ходорев – Спецшкола: Пока живой. (страница 3)
## Глава 5. Вечер. Гитара
До вечера занимались так же, как всегда — своими делами, крутились-вертелись. К вечеру вернулись в подвал, стянулись по одному, по двое. Кто-то принёс еду, кто-то ничего, кто-то принесённое уже успел съесть по дороге — и виновато молчал.
Когда все собрались, Сергей подсел к Толе.
— Толь, — сказал он негромко. — Слушай. Возьми гитару у Кочегарова.
Толя поднял брови.
— У Кочегарова? Серый, ты что, играть умеешь?
— Умею.
— Серьёзно? — Толя уставился на него, как будто Сергей сказал, что умеет летать. — Ты же никогда…
— Просто не говорил. Возьми, а?
Толя посмотрел на него, потом на остальных, потом снова на Сергея.
— Ну ладно. Кочегаров, небось, потребует чего-нибудь взамен.
— Дай ему что найдёшь. Или скажи — я отдам.
— Ладно, — Толя поднялся, отряхнул колени. — Сейчас схожу.
Когда Толя ушёл, Нина повернулась к Вере:
— А Серый, оказывается, гитарист.
— Ага, — Вера улыбнулась. — Я и не знала.
— Думала, он просто фуфло толкает, — Нина хмыкнула. — Посмотрим, что он выдаст.
Вера ничего не ответила, только погладила медведя по голове, сидя в углу.
Через полчаса Толя вернулся. Гитара была старая, потёртая, с облезшим лаком и струной, которая гудела сильнее остальных — но звучала. Кочегаров дал без вопросов — может, из любопытства.
— Держи, — Толя протянул гитару Сергею. — Только аккуратно. Сказал, если сломаешь — убьёт.
— Не убьёт, — Сергей принял гитару, сел, положил её на колено, пальцами тронул струны. Звук был негромкий, глуховатый, но живой. Сергей чуть подкрутил колок — и заиграл.
Первая мелодия была неторопливой, тягучей. Пальцы у него были жёсткие, обветренные, но ставили аккорды чисто, без фальши — было видно, что когда-то он играл много и серьёзно. Пацаны притихли. Даже те, кто обычно ржал и подкалывал, замолчали и уставились на его руки.
И Сергей запел.
### «Генералы песчаных карьеров»
Я начал жизнь в трущобах городских,
И добрых слов я не слыхал.
Когда ласкали вы детей своих —
Я есть просил, я замерзал.
Вы, увидя меня, не прячьте взгляд:
Ведь я ни в чём, ни в чём не виноват!
За что вы бросили меня? За что?
Где мой очаг? Где мой ночлег?
Не признаёте вы моё родство…
А я ваш брат! Я человек!
Вы вечно молитесь своим богам,
И ваши боги всё прощают вам.
Край небоскрёбов — был роскошный вид,
Из окон бьёт слепящий свет.
О если б мне хоть раз набраться сил,
Вы дали б мне за всё ответ!
Откройте двери, люди, — я ваш брат!
Ведь я ни в чём, ни в чём не виноват!
Вы знали ласки матерей родных,
А я не знал. И лишь во сне,
В моих мечтаньях детских золотых,
Мать иногда являлась мне.
О мама, если б найти тебя,
Была б не так горька моя судьба…
Голос у него был негромкий, с хрипотцой, но шёл ровно, как рельса — без надрыва, без позы. Так поют не для зала, а для себя, но так, что рядом сидящие слышат каждое слово и не могут отвернуться.
Сашка перестал жевать. Рот у него был открыт, и кусок хлеба так и остался в руке. Он смотрел на Сергея и не моргал.
Нина стояла у стены, скрестив руки на груди. Лицо не менялось, но пальцы сжались — костяшки побелели, как всегда, когда она держала себя.
Толя опустил голову. Он сидел рядом с Сергеем, и глаза у него заблестели — он моргал часто-часто, пытаясь удержать, но не мог. По щеке прошла тень — не слеза ещё, но уже близко.
Последний аккорд повис в воздухе, как дым. Сергей не сразу опустил руки со струн — дал звуку догореть.
Тишина.
Потом Сашка сказал тихо, почти шёпотом:
— Это про нас, да?
— Про нас, — ответил Сергей. — Про всех нас.
Толя первым не выдержал. Он ткнул кулаком в глаз, шмыгнул носом и сказал хрипло:
— Блин, Серый… Ты чего так… — и не договорил. Обнял Сергея, прямо с гитарой, неловко, больно прижав гриф к ребру.
— Э, аккуратно! — Сергей засмеялся, но голос дрожал. — Гитару сломаешь — Кочегаров убьёт.
Но никто не смеялся. Один за другим пацаны поднимались и подходили — кто обнимал, кто просто клал руку на плечо и стоял так. Сашка прижался к Сергееву боку и всхлипывал открыто, без стеснения — он был маленький и ещё не научился прятать.
Петька — молчаливый, жилистый пацан тринадцати лет — стоял в стороне, смотрел в стену и кусал губы. Потом сказал, не оборачиваясь:
— Я тоже не помню маму. Вообще. Даже лица не помню.
— Я тоже, — тихо сказал кто-то.
— И я.