Сергей Ходорев – Спецшкола: Пока живой. (страница 1)
Сергей Ходорев
Спецшкола: Пока живой.
Спецшкола:
ПОКА ЖИВОЙ
## Глава 1. Побег
Сегодня для Сергея ничего не предвещало перемен. Он встал утром по распорядку, сходил в туалет покурить, умылся, почистил зубы. Обычный школьный день, один из тысяч таких же. Солнце било в окно, и пылинки кружились в луче, золотые, мелкие, будто кто-то рассыпал пыльцу. Весна уже чувствовалась во всём: в том, как снег по краям дорожек почернел и осел, в том, как капли с крыши стучали по жестяному отливу ровно, как метроном, в том, как воздух за окном стал прозрачнее, будто кто-то протёр стекло изнутри. До подъёма оставалось около двадцати минут, он спокойно заправил кровать. Погода стояла ясная, весенняя; скоро должен был быть его день рождения, но Сергей о нём почти никогда не вспоминал. День рождения — чужой праздник. Праздник тех, у кого есть кому поздравить, кому радоваться, кому печь торт и говорить: «С днём рождения, сынок». У него этого не было. Не было столько лет, что он и не помнил, было ли вообще. Может, в раннем детстве, до всего, до отца, до милиции. Может, тётя Надя что-то делала, пекла что-то, говорила: «С днём рождения, Серёжа». Может, и было. Но он не помнил. А что не помнил, того и не было. Для него — не было.
В коридоре уже слышались шаги дежурного, тот ходил вдоль дверей, постукивая ключом по перилам. Звук был металлический, ритмичный, привычный, как будильник. Тик-тик-тик. Дежурный шёл, и каждый удар ключа о перила означал: скоро подъём, скоро команда, скоро все встанут, и начнётся день. Такой же, как вчера. Такой же, как завтра. Сергей быстро поправил одеяло, разгладил складку ладонью, проверил, ровно ли. За кривую заправку можно было получить замечание, а три замечания за неделю — лишение прогулки. Прогулка была единственным временем, когда можно быть на улице, когда можно дышать не казённым воздухом, когда можно смотреть не на стены. Терять прогулку нельзя. Поэтому кровать была заправлена идеально, одеяло ровное, как линия, подушка на месте, простыня натянута. Он уже давно знал все правила и все дыры в них. Знал, где можно, где нельзя, где подождать, где просочиться. Это знание пришло не из книг, не от воспитателей, а от времени. От долгого, нудного, безжалостного времени, которое учит тому, чему никакие книги не научат.
— Серёг, ты чё так рано? — сонно пробубнил сосед по койке, Лёха, не открывая глаз. Лёха лежал на боку, свесив руку с кровати, и лицо у него было расслабленное, мягкое, детское. Во сне Лёха был ребёнок. Маленький, беззаботный, без спецшколы, без забора, без всего. Сон уравнивал. Во сне все были дети, все дома, все свободны.
— Не спится, — ответил Сергей шёпотом. — Тебе-то что, спи давай.
— Ладно, ладно… — Лёха перевернулся на другой бок, натянул одеяло на голову и затих. Через минуту захрапел. Тихо, ровно, как кот. Лёха умел спать, и Сергей ему завидовал. По-настоящему, белой завистью. Лёха засыпал мгновенно, спал крепко, не видел снов или не помнил. А Сергей спал плохо. Всегда. С того первого дня. Спал чутко, просыпался от любого звука, от скрипа, от шага, от ничего. Тело не расслаблялось. Тело помнило. Тело знало: нельзя расслабляться, нельзя доверять, нельзя спать. Можно лежать, можно закрывать глаза, но спать нельзя. Потому что пока ты спишь, что-то может случиться. Что-то может прийти. И ты не успеешь. Не успеешь встать, не успеешь защититься.
Он посидел на кровати минуту, может, две. Посмотрел на свои руки. Жёлтые от табака, с ободранными костяшками, с мозолями от струн. Руки, которые рисовали, которые делали кукол, которые крали, которые жили. Его руки были единственным, что по-настоящему было его. Всё остальное казённое: кровать, одеяло, подушка, пижама. Даже имя — наполовину. «Серый» — это не Сергей. Серый — это спецшкольный. Серый — это здесь. А Сергей — это там. Дома. Если дом есть. Если был.
Сергей встал, натянул пижаму, застегнул верхнюю пуговицу. Подошёл к окну. За окном утро, весеннее, светлое, с небом. Небо было синее. Синее, не серое. Впервые за долгое время. С белыми облаками, с солнцем, которое уже встало и светило на полную. Свет ложился на подоконник полосой, тёплой, жёлтой, как мёд. Сергей посмотрел на него и ничего не подумал. Просто посмотрел. Свет был. И всё. Не радовал, не грел, не обнадёживал. Просто был, как забор, как каша, как подъём.
Потом отошёл. Не надо. Не сейчас. Думать опасно. Думать — значит хотеть. Хотеть — значит страдать. Страдать — значит слабеть. А слабеть нельзя.
После завтрака всё шло своим чередом: никто не ожидал никаких происшествий. Завтрак был. Каша была. Овсянка, серая, вязкая, с комками, с плёнкой на поверхности. Он съел молча, быстро, не чувствуя вкуса. Вкус давно не чувствовался. Еда была топливом, не удовольствием, не радостью. Заправился и пошёл. Ложка стучала по тарелке. Сосед справа чавкал. Сосед слева молчал. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то шептал. Столовая жила, шумела, была. И никто не знал. Никто не подозревал, что этот день будет другим.
Уроки начались по расписанию. Первый — математика. Сергей сидел на задней парте, рисовал в тетрадке. Не слушал. Или слушал, не слышал. Или слышал, не понимал. Или понимал, не хотел. Математика — это числа, числа — это порядок, порядок — это система. А он не хотел системы. Он был в системе. Он был системой. И не хотел.
Учительница литературы, Марья Петровна, женщина средних лет с вечными очками на кончике носа, попросила Сергея вынести ведро с водой на улицу. Задание было несложным, тем более что он уже закончил уроки. Марья Петровна была не страшная, не злая. Из тех, кто не давит, кто просит, а не требует. Кто говорит «будь добр», и в этих двух словах — уважение. Маленькое, тихое, но уважение. Она видела в нём человека. Не контингент, не воспитанника, не номер. А человека. И Сергей это чувствовал и отвечал. Не всегда, не полностью, но отвечал. «Хорошо, Марья Петровна». Не «ну ладно», не «ща», не «надо значит надо». А «хорошо». Потому что она — «будь добр». И он — «хорошо». Обмен. Маленький, человеческий, но обмен.
— Серёжа, будь добр, отнеси вот это, — она кивнула на алюминиевое ведро, наполненное до краёв. Вода в нём чистая, прозрачная, и в ней отражение потолка, лампы, окна. Ведро старое, с вмятиной на боку, с ржавчиной на ободе, но ведро. Тут не выбирают. Тут берут что дают. — Только аккуратно, не разлей.
— Хорошо, Марья Петровна, — ответил Сергей. Взял ведро. Тяжёлое, но одно можно. Одно нормально. Он вышел из класса. Коридор пустой, все на уроках. Тихо. Только его шаги гулкие, звонкие, по кафельному полу. И ведро в руке. Вода плещется, мелко, тихо, будто шепчет. Вода всегда говорит. Вода не молчит. Она журчит, плещет, шепчет. Вода живая.
Он шёл по коридору медленно, не торопясь. Зачем торопиться? Куда? Всё одно, всё равно. Он нёс ведро и не думал. Голова была пустая, чистая, как то небо за окном. Синяя, пустая. И в этой пустоте что-то шевелилось. Что-то копошилось. Что-то ждало.
По дороге он зашёл в туалет перекурить. Привычка, рутина. К тому моменту у него уже были налажены «поставки» табака через кладовщицу столовой, тётю Зину. Тётя Зина была женщина-договор, женщина-сделка. Она не помогала, она меняла. Ты мне — сахар, я тебе — сигареты. Ты мне — конфеты, я тебе — табак. Честно, понятно, без эмоций. Бизнес. Маленький, школьный, но бизнес. Тётя Зина не была злой, не была доброй. Она была практичная, из тех, кто умеет. Умеет договориться, умеет найти, умеет достать. А достать в спецшколе — это талант. Талант ценнее рисования. Талант ценнее кукол. Талант ценнее всего. Потому что без табака плохо, а с табаком — можно. И тётя Зина была «можно».
Та не отказывала: за пачку сахара или пару конфет она приносила из города мятные сигареты, дешёвые, крепкие, от которых горчило в горле, но эффект был что надо. Эффект был то, что нужно. Не вкус, не аромат. Эффект. Голова плывёт, руки теплеют, мысли замедляются. И можно. Можно жить, можно терпеть, можно ждать. Ждать чего? Он не знал. Но ждать. Как все. Как все здесь. Ждут.
## Глава 2. Знакомство
К вечеру он добрался до огромного вокзала — такого он ещё ни разу не видел. Здание с высокими окнами, вывеска, галдящая толпа у входа, чемоданы, тележки, объявления по громкоговорителю. Здесь сразу бросались в глаза беспризорники: они просили деньги, многие были токсикоманами, прятали руки под куртками. Они попрошайничали, жили своей замкнутой жизнью. Подойти просто так Сергей не мог — те тоже недоверчивы. Он дождался момента, когда они собрались вместе, вдали от толпы, и завёл разговор.
Старший оглядел его: не боишься, но и не нападаешь.
— Я Серёга. Из спецшколы сбежал. Сегодня.
Самый старший — лет шестнадцати, с выбритым затылком и курткой на размер больше — посмотрел на него с прищуром. Лицо у него было узкое, с выступающими скулами, и на щеке, под глазом, белел старый шрам, тонкий, как нитка. Руки были в карманах, и он не вынимал их, и от этого казалось, что он держит что-то. Может, нож. Может, просто кулаки.
— Из какой спецшколы? — спросил он. Голос был низкий, спокойный, как у взрослого. Не злой, но и не дружелюбный. Проверочный.
— Далеко. Не местная, — ответил Сергей, стараясь не выдать волнения. Голос держал ровно, как на допросе у Татьяны. Только тут Татьяны не было, и допрос был настоящий. — Мне ночевать негде.