Сергей Ходорев – Спецшкола. Невольник системы (страница 5)

## Глава 8. Первый учебный день

Ну вот, сегодня у Сергея первый день похода в школу. Завтрак прошёл успешно. Вроде бы более-менее проснулись. Хотя, по-честному, ещё бы хотелось поспать. Тело — тяжёлое, непослушное, как будто набитое ватой. Глаза — слипаются. Голова — тупая, медленная, не соображает. Но — надо. Надо вставать, надо идти, надо делать. «Надо» — слово, которое здесь было главным. Не «хочу», не «могу», не «буду» — «надо». И точка.

В этой школе нет первой-второй смены — здесь все идут с утра. Сергей был не больно рад этому, но выбора ему никто не давал. Выбор — это роскошь, которую здесь не предлагали. Здесь предлагали одно: вставай, иди, делай. И он шёл, и делал.

— Все по классам! Строимся! — скомандовала Неля Васильевна. Она стояла у крыльца, в том же сером халате, с тем же хвостом на затылке, с той же ручкой, засунутой за ухо. — Не тянемся! Быстрее! Опоздаете — будете отвечать!

Сергею было любопытно, чего они ему предложат. Но ему надо было ухитриться — не получить двоек и замечаний, потому что за это будет страдать весь класс. А если весь класс будет настроен против Сергея — тогда ему будет плохо, и тогда уже не до побега, не до мечтаний, а просто выживание станет задачей каждого дня. Каждый день — как бой. Каждый урок — как операция. Каждая оценка — как приговор. Не двойка — а приговор. Не замечание — а приговор. Приговор — ему и всем остальным. А остальные — не простят. Не потому что злые — а потому что им и так тяжело, зачем им ещё тяжелее.

Сергей долго не растерялся — придумал очень хорошую позицию. Лучше ничего вообще не делать. Просто притвориться дурачком, что ещё не адаптировался, тому подобное. Вот так, как-нибудь. Вроде бы изначально все воспитатели ему показались более мягкими и доступными, так что попробуем. Попробуем — быть незаметным. Незаметный — не опасный. Не опасный — не трогают. Не трогают — живёшь. Просто — живёшь.

Пришли в школу. Школа была в отдельном здании, на территории, за забором — но за другим, внутренним забором, пониже, без колючки. Здание — одноэтажное, длинное, кирпичное, с рядами окон, за которыми виднелись парты, доски, плакаты. Ступеньки — бетонные, с резиновым ковриком, который был весь в дырках от каблуков. Вход — через крыльцо, с навесом, под которым стояли мальчишки, ждали, пока воспитательницы откроют двери. Все — в школьной форме: серые брюки, белые рубашки, мятые, не по размеру. Некоторые — в галстуках, которые не умели завязывать, и те болтались, как обрезки верёвки.

Все пошли по своим классам. Сергею показали, где его класс. Оказывается, психолог и педагог Татьяна — она же классный руководитель. Сергей посмотрел на неё другими глазами: вчера она была просто женщина, которая провела его до отряда. Сегодня — классный руководитель. Это значит, что она будет каждый день. Это значит, что от неё зависит очень многое — оценки, замечания, отношение. Он это понял сразу и решил: с ней надо быть осторожнее, чем с остальными. Не злиться на неё, не грубить — но и не доверять. Держать дистанцию. Вежливую, ровную, безопасную дистанцию.

Класс был — маленький, человек пятнадцать. Парты — в три ряда, по пять в каждом. Доска — зелёная, с потёками мела, с губкой, которая была серой и жёсткой. На стенах — портреты: Пушкин, Толстой, какой-то военный, Ленин — или кто это был, Сергей не разглядывал. Плакаты: «Знание — сила», «Учись, учиться и ещё раз учиться». Окна — большие, с решётками — снова решётки, но эти были просто декоративные, для вида, алюминиевые, не железные. За окном — двор, забор, поле. Всё та же картина, что и из окна отряда. Только ракурс другой.

— Здравствуй, Сергей. Садись вон туда, последняя парта, у окна, — сказала Татьяна, кивнув на место, которое он и сам бы выбрал. Последняя парта, у окна — самое безопасное место в любом классе. Оттуда видно всех, а тебя — не сразу. Оттуда можно смотреть в окно, можно рисовать, можно спать, прикрывшись учебником. Оттуда — далеко до учительского стола, и голос учителя долетает, но не давит.

— Спасибо, — сказал он. И подумал: «Спасибо — это вежливость. Вежливость — это броня. Чем вежливее, тем дальше от тебя лезут. Запомним».

Он сел. Достал тетрадку, карандаш. Положил на парту. Посмотрел вокруг. Ребята — те же, что и в отряде, но здесь они были другие. Школа — другое пространство, другие правила. Здесь старшие не имели такой власти, как в отряде. Здесь — учитель главный. Здесь — не сила решает, а знания, или их отсутствие. И это было — непривычно. В отряде всё было ясно: кто сильнее, тот и прав. Здесь — не так. Здесь кто умнее, тот и прав. Или кто тише. Сергей пока не понял, как тут работает, но — наблюдал. Смотрел, слушал, запоминал.

Татьяна начала урок. Она говорила — спокойно, негромко, но так, что слышно было всем. Голос у неё был — мягкий, но не слабый. Тёплый, но не липкий. Как чай — не горячий, не холодный, а такой, какой надо. Она рассказывала про что-то — про природу, про реки, про горы. Сергей не слушал. Он смотрел в окно. За окном — двор, забор, поле, небо. Небо — серое, низкое, с облаками, которые медленно плыли, как ватные корабли в сером море. «А если бы у меня был корабль, — думал Сергей, — я бы уплыл. Куда-нибудь. Туда, где нет заборов. Нет колючки. Нет серой каши. Нет старших, которые проверяют на вшивость. Туда, где — тихо. Тихо и хорошо».

Но корабля у него не было. Была — парта, тетрадка, карандаш, и окно, через которое видно — небо, которое так же недосягаемо, как и всё остальное.

Все сели по своим местам. Сергей, как обычно, сел на задний ряд — чтобы его меньше было видно. Последняя парта, у окна. Идеальное место: можно смотреть в окно, можно слушать вполуха, можно просто сидеть и думать о своём, и никто не будет дёргать. Парта была такая же, как и в отряде — старая, деревянная, с вырезанными инициалами, с царапинами, с пятнами от чернил, въевшихся в дерево так глубоко, что уже никто не помнил, кто и когда их посадил. Сергей провёл пальцем по столешнице — шершавая, прохладная, с заусеницами, которые можно было ощутить, если провести ногтём. На краю, у стены, кто-то выцарапал: «Скука». Одно слово. Без имени, без даты. Просто — «Скука». Сергей посмотрел на это слово и подумал: ну да. Скука. Тут она — везде. Она в стенах, в полу, в потолке, в каше, в заборе, в каждом дне, который начинается и заканчивается одинаково. Скука — это когда ты знаешь, что будет завтра, потому что завтра будет то же, что сегодня. И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Скука — это когда будущее такое же, как прошлое. Только ещё не наступило.

Ему дали тетрадку. Далее учебник. Тетрадка была тонкая, в двенадцать листов, с серой обложкой, на которой был нарисован что-то вроде глобуса или компаса — казённый рисунок, блёклый, от которого веяло тем же, что и от всего здесь — безразличием. Учебник — потрёпанный, с загнутыми углами, с чужими подчёркиваниями и заметками на полях. Кто-то рисовал на полях рожицы, кто-то писал слова, которые не положено, кто-то просто черкал. Сергей открыл тетрадку, записал. Единственное, что — «классная работа». Поставил дату. Рука писала ровно, буквы — мелкие, аккуратные, привычные. Он не старался — просто так получалось. Мелкие, сжатые буквы, как будто каждая буква хотела занять поменьше места, чтобы не привлекать внимания. Как и он сам.

Это было единственное, что он дописал за весь этот учебный день. Он просто смотрел в окно, смотрел на доску. Половину слушал, что говорила учительница. Половину витал в своих мыслях, размышляя. Как же всё это дальше будет? Как вся эта картина с его заключением в спецшколе закончится? Когда у него получится побег? Но с бухты-барахты бежать он не собирался. Надо было всё подготовить, чтобы всё было удачно. Потому что неизвестно, как чего обернётся — он в другом городе, за тысячу километров от своего дома, так называемого, от родных улиц и от тех знакомых, кто ему был близок. Беги — и куда? Кто тебя встретит? Кто поможет? Никто. Один город он знал, другой — нет. Одна дорога домой, а как её найти — непонятно. Поэтому пока — сидеть, смотреть, запоминать, ждать.

«Дома, — думал он, — дома хоть дворы знал. Дворы, подворотни, где можно спрятаться, кто в каком подъезде живёт, у кого собака злая, у кого — добрая. Кто даст сигарету, кто — сдаст. Где менты патрулируют, в какое время, по каким улицам. Тут — ничего. Тут я — слепой. Слепой и глухой в чужом городе. Даже если перелезу через забор — дальше что? Куда бежать? Какой дорогой? Где спрятаться на ночь? Что жрать? Нет. Бегство без плана — это не бегство. Это — самоубийство. Медленное, глупое, ненужное. Надо — план. Надо — карта. Надо — знать, где я. А я не знаю. Даже название посёлка не помню. Даже в какую сторону дом — не знаю. Север, юг, восток, запад — куда?»

Он посмотрел в окно. Солнце — если это было солнце, а не просто светлое пятно в серой массе облаков — стояло низко, слева. Утро. Значит, слева — восток. Если восток слева, значит, лицо его смотрит на юг. Значит, дом — позади, на севере. Может. Или не может. Он не был уверен. Он не помнил, как они ехали — в автобусе он задремал, а перелёт — в облаках не разберёшь. Но он отметил: солнце слева — утром. Запомним. Это — первое. Первая точка ориентира. Маленькая, ничтожная, но — точка.