Сергей Ходорев – Спецшкола. Невольник системы (страница 7)

— Камбала, — ответил сосед. Это был тот же крепкий, что не дал покурить маленькому. Звали его, кажется, Сашка. — Рыба такая. Плоская.

— А почему она плоская? — Сергей не мог оторвать взгляд. Рыба была — абсурдная. Как будто природа ошиблась, или пошутила, или наказала.

— Не знаю. Она такая. На дне живёт, на боку. Лежит на дне, и глаза — на одну сторону перешли. Приспособилась. Ешь давай, пока не забрали. Тут долго не дают сидеть — минут двадцать, и всё.

— На дне, — повторил Сергей. И подумал: вот и он — на дне. На дне жизни. Лежит, и глаза — на одну сторону. Смотрит в одну сторону — туда, где нет забора. А с другой стороны — ничего не видит. Как камбала. Приспособился. Или — приспосабливается.

Он попробовал — и, на удивление, она ему понравилась. Не сильно костлявая, чистится легко. Мясо — белое, нежное, расслаивающееся на тонкие пластинки, как страницы в книге. Вкус — лёгкий, чуть сладковатый, не рыбный, а — морской. Как будто пахло не рыбой, а морем, которого Сергей никогда не видел, но которое было где-то далеко, за забором, за полем, за дорогой, по которой ушёл отец. Да, это были первые впечатления. Потом она, конечно, надоест — дальше больше, до сладкой редьки. Что на неё смотреть уже не будет хотеться, оказывается. Камбала будет — каждый четверг. Каждый четверг — камбала. И через месяц она станет — казённой, безвкусной, как всё здесь. Как каша, как компот, как воздух. Но изначально — понравилась.

— Вкусно, — сказал он. И это было правда — впервые за два дня он сказал «вкусно» и не соврал. Слова прозвучали тихо, почти шёпотом, как будто он удивился сам тому, что сказал.

— Вкусно? — усмехнулся Сашка. — Подожди, ты её через месяц попробуй. Запоёшь по-другому. Через месяц будешь смотреть на неё — и тошно станет. Через два — выкусывать станешь. Через три — просто давиться будешь. Камбала — она как тут: сначала ничего, а потом — до тошноты.

— Ну, пока нравится, — сказал Сергей. И отломил ещё кусок. Белое мясо расслоилось, поддалось, и он положил его в рот, и жевал, и вкус был — настоящий. Не казённый. Настоящий. Маленькое чудо в спецшколе — настоящая еда.

Сашка посмотрел на него и покачал головой.

— Ладно, ешь, пока нравится. Это ненадолго. Тут всё ненадолго. Всё приедается. Даже свобода приедается, если её нет слишком долго.

Сергей промолчал. Доесть не смог — был не голоден, а просто ел, потому что было вкусно, и остановился, когда вкус кончился. Компот — тёмный, сладкий, с сухофруктами — выпил до дна. Поставил стакан. Посмотрел по сторонам. Столовая была — полна, шумна, жива. За соседним столом — кто-то спорил. За другим — смеялись. За третьим — молчали, ели, не глядя друг на друга. Полная жизнь. Маленькая, казённая, запертая, но — жизнь.

## Глава 10. Труды

Пообедали, потом пошли на труды. Это вторая воспитательная процедура. После обеда — труды, после трудов — свободное время, после свободного времени — ужин, после ужина — отбой. День — как конвейер. Каждый час — своя операция, своя стадия, свой этап. И ты — деталь на этом конвейере. Проходишь — стадию за стадией. И нет кнопки «стоп».

На трудах крутили все радиорозетки. У спецшколы была какая-то договорённость с заводом «Радио». И вот все собирали радиорозетки. Мастерская была — в отдельном здании, маленьком, кирпичном, с одним окном и железной дверью. Внутри — длинные столы, за которыми сидели мальчишки, и перед каждым — коробка с болтиками, гайками, и инструмент — отвёртки, пинцеты, что-то ещё. Пахло металлом, маслом, и ещё — казённой скукой. Стены — голые, серые. На стене — плакат: «Труд облагораживает человека!» — и Сергей подумал: вот если бы этот плакат увидел дядя Саша Курганский, он бы посмеялся. «Труд облагораживает, — сказал бы он. — Ага. Особенно — труд за забором, за колючкой, за ноль рублей в час. Очень облагораживает. Делаешь из человека — раба и говоришь, что облагораживаешь. Хорошо придумано. Удобно».

Сергею это занятие сразу не понравилось — потому что были какие-то нормы, надо было накрутить большое количество. Маленькие болтики, маленькие гайки — это надо было длительное время сидеть на одном месте, монотонно, нудно, и руки устают, и спина затекает. Болтики — мельчайшие, с резьбой, которая то и дело не шла, застревала, и пальцы — скользили, не могли ухватить, и гайка — не накручивалась, или накручивалась криво, и надо было откручивать, и снова, и снова. Плюс это надо ещё норму выполнить — накрутить этих розеток. Сто штук. Сто штук этой ерунды. Сто — и можно идти. Не сто — остаёшься без полдника. Без полдника — голодный до ужина. А ужин — в шесть. Далеко до шести.

Трудовик — мужик с красным лицом и толстыми пальцами — объяснял, показывая на примере. Лицо у него было — красное, как будто он постоянно задыхался, или пил, или просто от природы такой — мясистый, с крупными порами, с щетиной, которая никогда не сбривалась до конца, а оставалась — колючая, серая. Пальцы — толстые, неповоротливые, и было непонятно, как этими пальцами можно было собирать мелкие детали. Но он собирал — быстро, привычно, как автомат, как машина. Руки — помнили. Глаза — не смотрели. Он мог собирать и разговаривать одновременно — и собирал, и говорил, и болтики летали в его пальцах, как семечки.

— Вот, гайка, вот, болтик. Скручиваешь, закручиваешь. Норма — сто штук за смену. Не выполнил — останешься без полдника. Все поняли? Все поняли. Работаем.

— А если не успеем? — спросил кто-то.

— Не успеешь — останешься. Все успевают — и ты успеешь. Руки — вот, смотри, — он показал свои толстые пальцы, — и эти успевают. Ты — молодые, ловкие. Должны быстрее меня крутить. Работаем, говорю. Время пошло.

Сергей посмотрел на болтики. Маленькие, мелькающие, путающиеся в пальцах. Металлические, холодные, с резьбой, которая блестела тускло, как будто каждый болтик был — маленьким зеркалом, в котором отражалась его собственная — маленькая, холодная, с резьбой — жизнь. Сто штук. Сто штук этой ерунды. Он представил — сидеть тут, крутить, крутить, крутить. Час, два, три. Спина затекает, глаза устают, пальцы болят. И так — каждый день. Каждый день — сто штук. Каждый день — одно и то же. Каждый день — болтик, гайка, болтик, гайка, болтик, гайка. Нет. Нет, нет, нет. Этого он не будет. Не потому что лень — потому что это — не для него. Он не для того сюда попал, чтобы гайки крутить. Он сюда попал — за забор, за колючку, за тысячу километров от дома — и будет крутить гайки? Нет. Это — не его.

Сергей, долго не думая, — у него сразу как-то выскочила отвёртка, и он проколол себе руку. Не сильно, но достаточно, чтобы пошла кровь, чтобы можно было сказать — не могу, рука. Отвёртка была — маленькая, с плоским жалом, и он прижал её к ладони, к мягкому месту, между большим и указательным пальцем, и надавил — резко, коротко. Боль — острая, горячая, как от укола, но сильнее. Кровь — тёмная, алая, выступила каплей, потом — второй, третьей, потекла по ладони, по запястью, и он поднял руку, чтобы все видели.

— Ой! — сказал он, и поднял руку, показывая кровь. Красная, яркая на фоне бледной кожи, она выглядела — серьёзнее, чем была. — Порезался. Не могу крутить. Болит.

Трудовик посмотрел на него — без удивления, без злости. С тем профессиональным выражением, которое говорит: «Я это видел сто раз, мальчишка». Он даже не встал. Посмотрел — из-за стола, поверх очков, которые сидели на кончике его носа, как птица на ветке.

— Иди в медпункт, — сказал он. — Перевяжут.

И всё. Без вопросов, без расспросов, без «как это ты умудрился». Он знал. Он видел это — много раз. Каждый новенький — рано или поздно — или прокалывал, или резал, или просто бросал и говорил «не могу». Трудовик не судил. Не его дело — судить. Его дело — учить. А кто не хочет учиться — медпункт. Там разберутся.

Потом Сергей в дальнейшем уже узнал, что у трудовика жена работает в медпункте — так что, видимо, это было отработанная схема, не он первый это придумал. Сергею перевязали руку и приняли такое решение, что Сергей крутить какое-то время эти радиорозетки не сможет. Так Сергей просидел на трудах до вечера — просто сидел, ничего не делал, и это было лучше, чем крутить гайки. Сидел — на стуле, в углу мастерской, и смотрел, как другие крутят. Смотрел — и думал. Не о гайках. О другом. О том, как устроена эта жизнь — где надо проколоть себе руку, чтобы не делать то, что не хочешь. Где боль — это выход. Где кровь — это свобода. Маленькая, временная, но — свобода. И подумал: вот так и всё. Вся жизнь — вот так. Чтобы не делать то, что тебе навязывают, надо — пострадать. Чтобы быть свободным, надо — заплатить. Болью. Кровью. Чем-то. Бесплатной свободы не бывает. Дядя Саша говорил: «Свобода, Серый, — это не когда тебе дают. Свобода — это когда ты берёшь. И платишь. Всегда платишь. Вопрос — чем». Вот он и заплатил. Проколол ладонь. Маленькая цена за маленькую свободу.

В медпункте пахло йодом и бинтами. Медпункт был — маленькая комната, белёная, с кушеткой, столом, шкафом с лекарствами. На столе — банки, коробки, пинцеты, ножницы. На кушетке — клеёнка, серая, с пятнами от зелёнки и йода. Женщина — жена трудовика, видимо — молча перевязала ему руку, не задавая лишних вопросов. Она была — полная, с круглым лицом, с добрыми, уставшими глазами. Руки — мягкие, тёплые, привычные. Она работала — быстро, аккуратно, не глядя. Как трудовик — на гайках. Руки помнили.