Сергей Ходорев – Спецшкола. Невольник системы (страница 6)

Татьяна что-то объясняла у доски — может, математику, может, русский. Сергей не слушал. Он смотрел в окно. За окном — то же поле, тот же забор, та же колючая проволока. Вдали — дорога, по которой ушёл отец. Пустая. Деревья — уже желтеющие, осень наступала. Листья — золотые, рыжие, с коричневыми пятнами, и некоторые уже опали, и лежали на земле, сухие, шуршащие, и ветер гонял их по двору, как маленькие кораблики. Небо серое, низкое. Он смотрел и думал: вот если бы сейчас встать и пойти. Просто встать, выйти из класса, пройти по коридору, выйти из школы, пройти через двор, через КПП — и всё. Свобода. Но нет. Не сейчас. Не так. Надо — правильно. Надо — подготовить. Надо — знать, куда бежать. А пока — сидеть. Сидеть и смотреть в окно. Сидеть — это тоже тактика. Ожидание — это тоже действие.

— Сергей, — вдруг прозвучал голос Татьяны. — Сергей, ты меня слышишь?

Он вздрогнул. Повернул голову. Все в классе смотрели на него — кто с усмешкой, кто с любопытством, кто безразлично. Татьяна стояла у доски, мел в руке, и смотрела на него — не сердито, не строго, а — с тем мягким вниманием, которое он уже начинал узнавать как её манеру.

— Слышу, — ответил он.

— Тогда скажи: что я только что объясняла?

Сергей посмотрел на доску. На доске — цифры, дроби, что-то про деление. Или про умножение. Он не знал.

— Дроби, — сказал он наугад.

— Правильно, — кивнула Татьяна. — Дроби. Хорошо, что хотя бы это запомнил. Постарайся слушать внимательнее, Сергей. Это тебе пригодится.

— Ага, — сказал он. И снова отвернулся к окну.

Кто-то на задних партах хихикнул. Татьяна не обратила внимания. Продолжила объяснять. Сергей снова ушёл в свои мысли. Дроби. Ему — дроби. Ему бы карту местности, план побега, схему смены охраны, расписание движения автобусов — а ему дроби. Жизнь — дробь. Одна часть — тут, другая — там. Одна — наверху, другая — внизу. Между ними — черта. Забор. Черта, которая разделяет. И никогда не сходится.

На перемене все пошли в туалет, как обычно. Кто более шустрый, у кого было какое-то влияние, у них было чем покурить. Какая-то часть попрошайничала — «дай хоть перетянуться». Туалет был тот же, что и вечером — деревянная будка, с щелями, с запахом, который уже стал привычным. Но утром он был — свежее, прохладнее, и дым от сигарет поднимался в серое небо ровными, тонкими столбами, как сигнальные костры.

— Дай затянуться, а? — голос был тонкий, просящий, с той интонацией, которая не просит, а — умоляет. Это был маленький, щуплый мальчишка, лет одиннадцати, с русыми волосами и красным носом — от холода или от курения, или от того и другого.

— Нету, сам курю, — ответил тот, у кого была сигарета. Крепкий, с широким лицом, он курил не торопясь, с удовольствием, выпуская дым через нос, как будто это было не курение, а представление.

— Ну хоть бычка. Ну хоть разок, — маленький не отставал. Он стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, руки — в карманах, плечи — сутулые, и весь он был — как вопросительный знак. Вопрос без ответа.

— Отстань, я сказал — нету! — крепкий отвернулся, затянулся глубоко, и дым пошёл внутрь, и было видно, как он задержал его, как насладился, и только потом выпустил — медленно, тонкой струйкой.

Маленький отошёл. Постоял. Посмотрел на остальных — может, у кого ещё есть. Но никто не смотрел в его сторону. Все были заняты своим — курили, разговаривали, смеялись. Он стоял один, в стороне, и смотрел, как другие курят, и его глаза — большие, тёмные — были голодные. Не от голода — от того, чего нельзя поесть. От принадлежности. От того, чтобы быть — с ними, а не — рядом.

Но были такие умельцы, кто крутили берёзовые листья в самокрутку, в козью ножку, и дымили так, что аж глаза резало. Листья — жёлтые, сухие, собранные тут же, под забором, с берёзы, которая росла у стены. Они крошили их в ладонях, сворачивали в бумагу — туалетную, тонкую, серую, — и поджигали, и дым был — горький, едкий, зелёный, как будто горела трава, а не лист. Из туалета аж убегали — дым коромыслом, дышать нечем, глаза слезятся, кто-то кашляет, кто-то матерится.

— Ты чё, ядовитый какой-то лист нашёл?! — орал кто-то, отмахиваясь от дыма.

— Берёзовый! Обычный берёзовый! — оправдывался самокур, сам морщась и кашляя. — Чё, не курили что ли никогда?

— Так не курили! Нормальные люди нормальное курят, а не листья!

— Нормальное — это когда есть. А когда нет — и листья пойдут.

Сергей стоял в стороне, наблюдал. Сам не курил — поберёг свои, их и так мало. Пачка была спрятана глубоко, в тот внутренний карман, и он не доставал её — не здесь, не при всех. Если увидят — попросят. Если попросят — надо делиться. Если делиться — мало останется. А мало — это на неделю, может, меньше. Нет. Пока — не курить. Пока — терпеть. Терпеть он умел.

— Серый, а ты чё не куришь? — спросил кто-то. Это был Толик — сосед по комнате, круглолицый, с веснушками, с тем же добродушным выражением, которое не менялось.

— Берегу, — ответил он коротко.

— У тебя есть?

— Нет. Поэтому и берегу то, что нет.

— Ха, — усмехнулся Толик. — Логично. — И добавил, тише: — У меня тоже нет. Уже три дня не курил. Терплю. Тоже берегу. То, чего нет.

Они переглянулись — и оба усмехнулись. Коротко, без веселья, но — усмехнулись. Это было — что-то. Что-то общее. Оба без сигарет, оба терпят, оба — берегут то, чего нет. Маленькое братство по отсутствию.

Ну вот опять прозвенел звонок, все пошли в школу. Звонок — не электрический, а ручной. Колокол, или что-то вроде — звенел где-то в коридоре, и звук его был резкий, звонкий, металлический, как будто били по пустому ведру. Все вздрагивали, даже те, кто привык, — рефлекс, выработанный днями и неделями. Звонок — это команда. Команда — это закон. Закон — это расписание. Расписание — это день. День — это жизнь. Жизнь — между звонками.

Учёба показалась ему не больно дотошной и в тягость. Никто его больно не нагружал. Домашнее задание в дневник записывать не надо, потому что его и так знает воспитательница вечером. Никаких забот — в этом был свой плюс. Не надо следить за тем, что задали, не надо бояться, что забыл что-то записать. Всё за тебя решено. В этом была своя тюрьма — и своё облегчение. Тюрьма — потому что нет выбора. Облегчение — потому что нет ответственности. А ответственность — это груз, который он не мог сейчас нести. У него и так хватало — нести себя. Просто — нести себя через каждый день. Через каждый урок. Через каждую перемену. Через каждый звонок.

Татьяна ходила по классу, заглядывала в тетрадки, поправляла, подсказывала. К кому-то подходила — тихо, наклоняясь, объясняла на ухо. Кого-то подзывала к доске. Сергей сидел и смотрел, как ребята решают, пишут, стирают, снова пишут. Кто-то — старательно, выводя каждую букву. Кто-то — небрежно, царапая, как будто ему всё равно. Кто-то — списывал у соседа, наклоняя тетрадку так, чтобы было видно. Кто-то — сидел, как и Сергей, с пустой тетрадкой, и смотрел в пространство. Их было несколько — таких же, как он. С пустыми тетрадками и полными головами. Или — пустыми головами. Или — и тем, и другим. Полными снаружи, пустыми внутри. Или — наоборот.

— Игорь, иди к доске, — сказала Татьяна. — Реши пример.

Игорь — крупный, с бритой головой — поднялся нехотя. Шаркал к доске. Взял мел. Постоял. Посмотрел на пример. Посмотрел на Татьяну. Посмотрел на пример. Мел в его руке — маленький, белый, хрупкий — казался неуместным, как будто он должен держать не мел, а что-то другое. Что-то тяжёлое.

— Ну? — поторопила Татьяна.

— Не знаю, — сказал Игорь. Бросил мел на подставку. Мел звякнул, разбился на две части. — Не знаю, и всё. Не понимаю я эти дроби.

— Садись, — вздохнула Татьяна. — Садись, Игорь. После урока подойдёшь, разберём.

Игорь сел. Довольный — что отделался легко. Тетрадку не открыл. Смотрел в окно — как и Сергей. Два окна, два пустых взгляда, две пустых тетрадки. Только Игорь не думал о побеге. Игорь думал — о чём? Может, о еде. Может, о девчонках. Может, ни о чём. Может, он уже привык — настолько, что думать не надо. Просто — жить. Жить, как дышишь. Вдох-выдох. Звонок-звонок. Каша-каша. День-день.

## Глава 9. Камбала

Вот наконец-то время дошло до полудня, время к обеду. Соответственно, заканчивается школьное время. Всем объявили, прозвенел звонок, все пошли собираться. Каждый класс строится по очереди, выходят, идут в столовую. Строились — на крыльце, по двое в ряд, как и утром. Воспитательницы считали, перекрикивались:

— Первый класс — готов? Второй? Третий? Сергей, ты в каком? Пятый? Становись!

Там — положенный обед. Обед был — как обед. Суп, второе, компот. Но сегодня — что-то новое. Сергей первый раз в своей жизни увидел камбалу. Он ни разу её в жизни не видел, не представлял даже, что такая рыба вообще существует. Плоская, с глазами на одной стороне, странная на вид — она лежала на тарелке, и казалось, что её расплющило чем-то тяжёлым, как будто кто-то наступил на обычную рыбу и сплющил её в блин. Глаза — оба — были на одной стороне, и смотрели вверх, и были мёртвые, стеклянные, как пуговицы. Кожа — серая, с тёмными пятнами, шершавая. Хвост — тонкий, высохший. Запах — рыбный, но не сильный, не тухлый, а — варёный, чуть сладковатый. Но ему сказали — ешь. Ну, её едят.

— Это что? — спросил Сергей, глядя на тарелку. Он наклонился ближе, разглядывая рыбу, как будто это было не блюдо, а экспонат в музее. Чужой, странный, непонятный экспонат.