Сергей Ходорев – Неудобный (страница 5)

— Какая каша?

— Такая, что ложку можно перевернуть — каша не упадёт.

Лёха скривился:

— Ну вообще...

— Ничего. Пожрёшь и будешь знать, чего ждать.

— А что, каждый день такая?

— Каждый. Раз в неделю — с маслом. Но масло — это редкость. Обычно — клейстер. Ешь — и не спрашивай. Запах — поправишься.

— Чего поправишь?

— Не чего, а когда. После обеда. После обеда — лучше. С утра — всегда хуже. Организм не принимает. Но тут не до капризов — ешь, что дают, или не ешь вообще. Третьего не дано.

Витёк Малый подошёл, присел рядом — уже подружились за ночь, перебросились парой слов. Невысокий, жилистый, с вечно удивлёнными глазами, будто всё вокруг него было новостями.

— Слышь, а тут вообще кофе бывает? — спросил он, и глаза у него были такие, будто он и правда верил, что бывает.

— Кофе? — Сергей посмотрел на него. — Витёк, ты где находишься? Какое кофе? Тут чай — и тот из ведра. Кофе — это на свободе. На большой свободе.

— Ну а вдруг. Мало ли.

— Мало ли — это там. А тут — вот так. Терпи.

Сергей медленно, не торопясь покурил, затушил бычок, прибрал его на всякий случай. Все пошли в карантин умываться, одеваться. Кто-то между столом и стенкой на лавочке попытался вытянуться, подремать, закрыть глаза, пока из столовой не принесли завтрак. Сергей растянулся, лёг на спину, закрыл рукой глаза, попробовал ещё поспать — вроде бы только провалился в сон, уже закричали «завтрак».

Заходит поварёнок — не такой уж большой, с ведром с закрытой крышкой. На ведре написано «первое блюдо». В другой руке — чугунный чайник, потёртый, с помятой ручкой. И ещё сумка, вероятно, с хлебом. Поварёнок — мелкий, с чёлкой, которая лезла в глаза, и с вечным недовольным выражением лица, будто его лично обидели тем, что приходится разносить еду.

— Ну, кому сюда? — буркнул поварёнок, ставя ведро на стол. Звякнуло. — Принимайте, дармоеды.

— Сам ты дармоед, — пробурчал кто-то.

— Чё сказал? — поварёнок обернулся.

— Ничего. Давай, разливай.

Хлеб сразу же отдали всем в камеру, разделили по пайкам — одна шестая буханки на человека. Лёха посмотрел на свой кусок:

— Это что, на день?

— На завтрак, — ответил Сергей. — Будет ещё обед и ужин. Может быть.

— Может быть?!

— Может быть. Иногда обед пропускают — если провинились. Или ужин. Но обычно дают три раза. Хлеб — это точно три раза. Ещё — на ночь не дают. Так что растягивай.

— А можно хлеб приберечь? На потом?

— Можно. Но спрячь. Иначе скрысят. Тут за хлеб — убить могут. Не буквально, но... всё может быть.

Лёха сунул хлеб под подушку, оглянулся — не видит ли кто. Сергей кивнул: правильно.

Поварёнок начал раскладывать кашу по тарелкам — по черпаку каждому. Каша была клейстер голимый: её можно было засунуть на ложку и просто перевернуть тарелку — вся каша останется на ложке, ни капли не упадёт.

— Что это? — Лёха ковырял ложкой в тарелке.

— Каша, — сказал Сергей. — Ешь. Не спрашивай.

— А если не съем?

— Тогда голодный будешь. Тут других вариантов нет.

— А если стошнит?

— Не стошнит. Организм привыкнет. Первый день — трудно. Второй — легче. Через неделю — будешь есть и не морщиться. Через месяц — будешь ждать. Через полгода — будешь любить. Так работает. Организм подстраивается под всё — под кашу, под режим, под отсутствие нормальной еды. Он — умный, умнее нас.

Витёк Малый сидел рядом, молча, быстро ел. Глотал, не жуя. Сергей посмотрел на него:

— Витёк, ты чё так быстро?

— Привык. Дома так ел — шесть братьев, три сестры. Кто быстро — тот сыт. Кто медленно — тот голодный.

— Понятно.

Напиток был чай, разведённый неизвестно на сколько народу — мутный, бледный, чуть тёплый. Сергей отхлебнул, поморщился. «Ну чего вы хотели? — думал он. — Государство: где взять? Налогоплательщики мало отчисляют налогов, чтоб на зеков тратить. Да и администрации воровать откуда-нибудь надо. Так что молодёжь пусть сама как-нибудь крутится».

— Ну, за завтрак, — сказал Витёк Малый, подняв кружку, будто тостировал.

— За что? — Лёха не понял.

— За то, что мы живы. После первого дня в лагере — это уже повод.

Сергей усмехнулся — впервые за утро. Коротко, почти незаметно. Но усмехнулся.

Всё съели кашу с хлебом, запили этим чаем. Утро вроде началось.

Глава 7. Мазок

Опять так же валялись на лавочках: кто просто сидел, опершись, положил голову на стол и закрыл руками — спал. Кто ночугорел, кто сел на пол рядом с батареей, уснул, опустив голову на колени. Все спали так где-то до девяти часов.

Сергей не спал — лежал на нарах, смотрел в потолок, прокручивал в голове то, что видел вчера. Сухарев. Король. Активисты. Система. «Всё, как всегда, — думал он. — Только имена другие, лица другие, а логика — та же. Кто сильнее — тот и прав. Кто слабее — тот и виноват. Ничего нового. Но надо быть осторожнее. Первый день — это развод. Второй день — это присмотр. Третий — начинается настоящее».

— Эй, карантин! — крикнул контролёр. — Стройся! В санчасть пошли.

Часов в девяти пошли в санчасть — сдавать анализы, проверять кожвендиспансер, обычные медицинские процедуры по прибытии в лагерь. Шли строем через двор, мимо запретки, мимо вышки, где сидел ещё один контролёр с рацией. Сергей смотрел по сторонам, запоминал: где что, как расставлены здания, куда ведут дорожки. «Мало ли, — думал. — Информация лишней не бывает».

Двор был большой — пустой, бетонный, с протоптанными дорожками. По краям — бараки, одноэтажные, длинные, с облупленной краской. На одном — вывеска «Школа», на другом — «Столовая», на третьем — «Санитарная часть». Между бараками — деревья, тощие, прибитые ветром, будто и они тут сидели по приговору.

Пришли в санчасть — небольшое здание с белыми стенами и запахом карболки. В конце коридора были видны уже старые каторжане-малолетки, которые давно сидели в изоляторе при санчасти. Они зорко наблюдали за ними.

— Чего пялятся? — тихо сказал Лёха.

— Смотрят, кто пришёл, — ответил Сергей. — Новенькие — это всегда интересно. Не обращай внимания.

— А чего им интересно?

— Им скучно. Они тут уже давно, им нечего делать. Сидят, смотрят, как новое мясо приезжает. Оценивают. Кто продержится, кто сломается, кто подпишет. Для них это — кино.

Сергей посмотрел на них, подумал: ну мы что ли, на выставке? Но ничего не сказал. Заходили из кабинета в кабинет, осматривали всех: глаза, уши, горло, кожа. Рутина, знакомая по прошлым срокам. Врач — пожилая, с хмурыми бровями и руками, которые двигались быстро и точно — заглядывала каждому в рот, светила фонариком в уши, щупала лимфоузлы. Без слов, без вопросов. Только: «Открой. Закрой. Повернись. Следующий».

— А у тебя татуировки есть? — спросила она, посмотрев на Сергея.

— Нет, — ответил он. Чистую правду. Татуировок не было. Пока.

— Хорошо. Следующий.

В один кабинет, когда повёл контролёр, там стояли колбы с проволокой, вкрученной на конце с ваткой. Вот тут началось самое весёлое. Медсестра — немолодая, с усталыми глазами и ручками быстрыми — сказала:

— Надо взять мазок.

Витёк Малый — парень из их карантина, невысокый, жилистый, с вечно удивлёнными глазами — спросил:

— Откуда вам мазок взять?

Она говорит спокойно: