Сергей Горбунов – Я устала быть сильной. История женщины, которая перестала верить, что всё это — просто возраст (страница 3)

И вдруг увидела.

В шкафу за стеклом стояли мои книги. Две тонкие книжки. Сборник рассказов и повесть. Я их купила сама себе после того, как меня перестали печатать. Купила в букинистических, по одной за раз, в течение нескольких лет. Чтобы они былив моём доме. Чтобы я могла, если когда-нибудь захочется, протянуть руку и убедиться, что это было.

Я в последние годы их не открывала. Не доставала с полки.

Сейчас, в два часа ночи, я подошла к шкафу. Открыла стеклянную дверцу. Взяла самый старый сборник. Молодая гвардия, 1992. От страниц пошёл запах — бумажный, пыльный, чуть сладкий от старого клея. Запах девяносто второго. Я узнала его раньше, чем прочитала первую строчку. Меня тогда напечатали восемнадцатой в коллективной антологии. Я была самая молодая в книжке.

Открыла на своих страницах. Рассказ назывался Лестница. О девочке, которая поднимается домой с гулявшей по двору собакой.

Я прочитала первый абзац.

И не узнала.

Не в смысле не помнила. В смысле — не узнала, что это я написала. Этот стиль. Это дыхание фразы. Эту точность слова. Этот ритм. Это писала другая женщина. Это писала Светлана, которой больше нет.

Я села на пол у шкафа, прямо в темноте, с книжкой в руках. И долго сидела. Час. Может, дольше.

И в этот час я наконец поняла.

Я не устаю. Я не забываю слова. Я не разучилась спать. Это не возраст. Не гормональное. Не что ты хочешь, тебе пятьдесят пять.

Я умираю.

Не физически. Я ещё живая. У меня сердце бьётся, я могу пройти на кухню, могу налить воды.

Но той, которая писала Лестницув двадцать три года, больше нет в этом теле.

Она ушла. Тихо. Постепенно. За тридцать лет. По одной утрате за раз: первый брак, измены, развод, маленькая Маша, бессонные ночи, неоплаченные счета, отец умер, я перестала писать, мы переехали, мы перестали ездить в отпуск, я устроилась на постоянную работу, я стала редактировать чужие книги вместо своих, мама заболела, мама умерла, нам выплатили кредит, Маша выросла, мы с Володей перестали разговаривать про важное, прошло ещё пять лет, ещё пять, и вот я в свои пятьдесят пять сижу на полу у книжного шкафа в два ночи и не узнаю свой первый рассказ.

Я не дожила до своей третьей книги. Я обещалаеё папе ещё в школе — когда он подарил мне немецкую печатную машинку Erika, тяжёлую, с зелёной кареткой. И ещё раз — взрослой, когда вышла первая. Думала, напишу её скоро. Не написала. Я обещала её себе, той девочке в Литературном институте, у которой руководитель семинара сказал у вас редкий слух. Не написала её. Я обещала её — может быть, самое страшное — той женщине, которой я могла бы быть.

Тридцать лет я не былаэтой женщиной.

И сейчас она умирает во мне. Беззвучно. На полу кухни. В темноте, со старой книжкой в руках.

Если я завтра встану и пойду как раньше, через несколько лет она умрёт окончательно. И от меня останется женщина, которая хорошо редактирует чужие тексты. Которая варит ужин Володе. Которая раз в неделю звонит дочери. Которая в шестьдесят пять начнёт забывать имена внуков. Которая в семьдесят два, как мама, в одно утро упадёт на кухне с инсультом.

Это будет моясмерть, и я её сейчас выбираю, лёжа на этом полу.

Или я встаю.

Не с пола. Со всей этой жизни, которая не моя.

Я не знаю, как встают. Я тридцать лет так не делала.

Но я хочу попробовать.

Это было моё первое настоящее хотениеза десятилетия.

Я хочу. Я хочу хотеть.

Хочу написать ту третью книгу.

Я хочу хотеть жить.

В этом своём пространстве я просидела на кухне до пяти утра. Когда начало светать, поставила сборник обратно в шкаф. Прошла в спальню. Володя спал. Я легла рядом, не раздеваясь, и в шесть сорок семь, когда зазвонил будильник, я проснулась с другим лицом.

Не моложе. Не свежее.

С лицом, у которого есть цель.

В тот же день я позвонила Лене.

Лена — это моя ближайшая подруга и главный редактор моего издательства. Она знала меня студенткой в Литературном. Она видела мой первый сборник, тот самый, в Молодой гвардии. Она была свидетельницей на моей свадьбе с Володей, после того как первый брак рассыпался. Она знала меня во всех версиях, через которые я прошла.

И только ей я могла сейчас сказать.

— Лен. Мне нужно с тобой поговорить.

— Что, Светик?

Меня кроме папы никто не называл Светиком. Лена начала так звать меня лет двадцать назад, когда папа умер и я долго плакала у неё на кухне. С тех пор это её слово. Только её.

— Можно приду сейчас?

— Жду.

Я приехала. Сидели у неё на кухне. Я ей рассказала. Светофор. Молоко. Ночь на полу у книжного шкафа. И впервые вслух за тридцать лет — что я не написала третью книгу. И что я хочу её написать. И что я не знаю, как.

Лена слушала. Долго. Когда я закончила, встала, ушла в комнату. Вернулась с маленьким листком бумаги. Положила передо мной.

— Свет. Я тебе скажу одну вещь. Я через это прошла полтора года назад. Помнишь, я тогда сильно болела?

— Помню.

— Я тебе подробно не рассказывала. Не хотела грузить. Свет, я была хуже, чем ты сейчас. Я плакала на работе. У меня прыгало давление. Сон ушёл. Все врачи говорили: возраст, гормональное, что ты хочешь, тебе за пятьдесят. А потом мне дали этот номер. И я через год другая. Не моложе. Другая.

Она постучала пальцем по листку.

— Свет, посмотри на меня.

Я посмотрела.

Лена. Лицо без отёков. Глаза ясные. Кожа живая. Я только сейчас, на её кухне, заметила: за этот год Лена стала другой. У неё внутри что-то горит. Она не тянет жизнь. Она в ней живёт.

Лена дала мне маленький листок с именем и номером телефона.

— Свет, хуже не будет, — сказала она.

Я приехала домой. Прошла в спальню, открыла нижний ящик комода. Под бельём, под старым серым шарфом, который мне когда-то подарил папа, лежала толстая зелёная тетрадь в клетку. Сорок восемь листов. Двадцать четыре копейки. Тетрадь Литературного института. Я в ней писала на третьем курсе. Первые двадцать страниц — моим тогдашним почерком, мельче, наклоннее, чёрными чернилами. На полях — правки красным карандашом, рука Аксёнова. Дальше — пусто.

Я открыла на первой пустой странице. Положила листок Лены туда. Записала рядом одну строку, той же чернильной ручкой, которой когда-то писала Лестницу:

Четырнадцатое ноября. Не пропасть.

Закрыла тетрадь. Положила её на кухонный стол. Чтобы это было первое, что я увижу утром.

Я не знаю, кто вы.

Может быть, вам эту книгу подарила подруга. Может быть, вы сами купили её, потому что увидели название и узнали себя. Может быть, она оказалась у вас случайно.

Я не знаю, какой у вас сейчас в жизни светофор. Какое у вас молоко. Какая ночь на полу. У каждой свои.

Я знаю одно.

То, что вы сейчас читаете, я писала год. Год моей жизни ушёл на то, чтобы пройти этот путь и собрать его в слова. Это и есть моя третья книга. Та, что я обещала папе тридцать лет назад.

Я не врач. Я литератор-редактор. Я не специалист по гормонам и не знаток функциональной медицины. Я женщина, которая чуть не растворилась. Которой повезло встретить человека, который меня вернул.

А я. Я просто прошла. И теперь передаю вам.

Если у вас есть свои светофоры, своё молоко, свои ночи на полу, я хочу, чтобы вы знали. Это не вы плохая. Это не вы стали ленивой, рассеянной, разлюбили жизнь. С вами что-то происходит. Это можноназвать, и есть путь, по которому можно идти.

Я этот путь покажу. Так, как мне его показали.

И в конце книги вы будете знать примерно столько же, сколько знаю я. Не как врач. Как человек, который прошёл.

Это вся моя надежда.