Сергей Горбунов – Я устала быть сильной. История женщины, которая перестала верить, что всё это — просто возраст (страница 5)

Вечером я открыла тетрадь. Посмотрела на листок, на двадцать первой странице, со своим именем и десятью цифрами.

И не позвонила.

Закрыла тетрадь. Положила её на тот же кухонный стол, где она была всё утро. Я знала, что завтра утром снова её открою. И послезавтра. Так, как ребёнок открывает крышку коробки, в которой что-то страшное, — каждое утро по разу, чтобы убедиться, что страшное ещё там.

В четверг утром я открыла тетрадь не сразу.

Сначала постояла у плиты, пока закипал чайник. Посмотрела в окно — клён всё стоял. Володя ушёл на работу полчаса назад. В квартире была тишина, какой бывает в восьмом часу зимнего утра, когда отопление уже работает, и слышно, как тикают трубы.

Я взяла тетрадь со стола. Села с ней на пол у окна. Не на кухонный стул, не за стол. На пол.

Положила тетрадь на колени.

Открыла на первой странице.

Мой почерк, тогдашний — мельче, наклоннее. Чёрные чернила. Это было начало моего рассказа Лестница, который потом попал в Молодую гвардию. Я смотрела на эти строчки и не узнавалаих. Не в смысле «не помнила» — нет, я помнила. В смысле что та девочка, которая писала эти строчки наклонным почерком на третьем курсе, тридцать лет назад, — это была другая женщина.

Семинар Аксёнова. Точнее — семинар при кафедре, который вёл его ученик. На полях моей страницы — правки красным карандашом. Слишком, написано на одном месте. Хорошо, написано на другом. Это была рука Аксёнова — её все узнавали по толстому красному.

Я листала. Дошла до того места, где записи обрывались.

Дальше — пустые страницы.

Я держала тетрадь в руках на коленях. За окном проехал троллейбус. Внизу у клёна женщина выгуливала собаку — я узнала её, это была наша соседка с пятого, у неё рыжий кокер.

Подумала: я тридцать лет не открывала эту тетрадь. До вчерашнего вечера.

Я подумала, что тридцать лет жила, не зная, что у меня дома, под бельём, лежат пустые страницы, которые я когда-то обещала заполнить.

Перелистнула на двадцать вторую страницу. Двадцать первую я не трогала — там лежал листок Лены.

Достала с подоконника шариковую ручку, синюю, которой обычно подписываю Володины квитанции.

И написала.

Сегодня четверг. У меня в этой тетради уже четыре дня лежит листок с телефоном врача, и я не могу набрать номер. Я не знаю, почему. Записываю это, чтобы посмотреть, что я напишу.

Перечитала.

Это были первые слова, которые я написала от себяза тридцать лет. Не редактирование чужого. Не рабочая переписка. Не подпись на квитанции. Свои слова о себе.

Я смотрела на них и узнавала почерк. Тот же наклон, как на странице двадцать. Только рука дрожала чуть сильнее.

Закрыла тетрадь. Положила её на тот же кухонный стол, рядом с банкой кофе.

Никому не сказала.

В пятницу я опять не позвонила.

Утром открыла тетрадь. Листок лежал на двадцать первой странице, на том же месте, что и в понедельник, и во вторник, и в среду, и в четверг.

Посмотрела на него и подумала: я веду себя как девочка, которая написала самой себе записку не забытьи теперь хочет эту записку выкинуть.

И именно в этот момент позвонила Лена.

В семь сорок утра. Я ещё была в халате. Стояла на кухне с чашкой.

— Светик.

— Лен.

— Ты позвонила?

Я молчала.

— Свет.

— Лен, я...

— Свет, ты помнишь, что у тебя на тумбочке листок?

Не на тумбочке. В тетради на кухонном столе. Но я не стала поправлять.

— Помню.

— И?

— Лен, я не могу.

Лена молчала на той стороне. Я слышала, как у неё на кухне тоже свистит чайник. Лена всегда пила утром чай в шесть пятьдесят, я это помню с молодости.

— Свет. Я тебе сейчас одну вещь скажу и положу трубку. Хорошо?

— Хорошо.

— Свет, полтора года назад я три месяца не могла набрать этот же номер. Сидела с тем же листком и не звонила. Я знаю, что с тобой сейчас.

— Что со мной.

— кажется, где-то в глубине ощущений, что если ты позвонишь, то предашь себя.

Я не ответила.

— А ты не предашь. Ты, наоборот, перестанешь себя предавать. Звони, Свет. Хуже не будет.

Положила трубку.

Я стояла с телефоном в руке. На кухонном столе остывала чашка. В коридоре в зеркале — я знала, не глядя — стояла женщина в халате, которой пятьдесят пять, и она тридцать лет себя предавала.

Я набрала номер.

Длинные гудки. Один. Второй. Третий.

— Алло.

Женский голос. Не молодой. Спокойный.

— Здравствуйте. Меня зовут Светлана. Мне ваш номер дала Елена...

— Светлана. Да. Лена нас предупредила.

Я не ожидала. Я не знала, что Лена позвонила раньше. Что меня уже ждали.

— Светлана, мы можем записать вас на приём. Доктор принимает женщин по средам и пятницам. Ближайшее окно — через две недели, в среду, в одиннадцать утра. Вам подходит?

— Подходит.

— Записываю.

Она задала ещё несколько вопросов. Фамилия. Дата рождения. Принимаю ли я постоянные препараты. Сдавала ли в последний год анализы. Я отвечала, как во сне.

— Светлана. До приёма я вам пришлю список того, что нужно сдать заранее, и анкету. Заполните, пожалуйста, не торопясь, лучше за несколько вечеров. Это важно.

— Хорошо.

— До среды.

Она положила трубку.