Сергей Горбунов – Я устала быть сильной. История женщины, которая перестала верить, что всё это — просто возраст (страница 2)

Я знаю это, не глядя.

Внутренние часы научились просыпаться за тринадцать минут до звонка. Раньше эти минуты были подарком. Можно было полежать. Прочитать страницу. На тумбочке всегда лежала рукопись, та, что я правлю.

Сейчас на тумбочке тоже лежит папка с листами. Я её не открывала пять дней.

Я лежу. Смотрю на корешок.

Это роман женщины, которую я редактирую. Медленный, тонкий, с длинными внутренними монологами. Хороший роман. Я в нём дошла до сто пятой страницы. И вчера, перед сном, не смогла вспомнить, на какой странице остановилась. Открыла папку. Закладка лежала на сто пятой. Я перечитала эти абзацы.

Не помню их.

Их не было в моей памяти.

Я лежу.

Внутри меня нет.

Это сложно объяснить. Внешне всё на месте. Я в своей кровати, в своей квартире. Рядом муж. Дочь живёт отдельно. Работа стабильная. Родители: отец давно ушёл, мать тоже. Снаружи у меня жизнь.

Внутри тихо.

Не тихая радость. Не тихий покой. Просто тихо.Как в комнате, из которой только что вышел последний человек, и закрылась дверь, и слышно только, как капает на кухне кран.

Это не лень и не возраст. Это не я стала хуже.

Это сигнал. Тело говорит на единственном языке, который у него есть: на языке усталости, веса, тумана и слёз без причины.

И этот язык можно научиться слышать.

Но прежде чем услышите, нужно остановиться.

Поэтому начнём с этого утра. С вашей тринадцатой минуты до звонка. С той же тишины, в которой я каждое утро лежала и не знала, как объяснить даже себе, что со мной происходит.

Я встаю. Не сразу. Сначала сажусь на край кровати.

Раньше я вставала с разбегу. Теперь нужны секунды, чтобы тело вспомнило, что оно умеет ходить.

Ставлю ноги на пол. Дощечки паркета холодные. Старые, скрипящие, из той ещё квартиры, которую мы купили в две тысячи восьмом. Я хожу босиком. В этом маленькое острое разрешение телу почувствовать пол.

В коридоре фотографии в деревянных рамках. Маша в первом классе с букетом. Мы с Володей лет десять назад на даче. Мама. Папа на фоне завода: последнее, что я о нём знаю.

Все они смотрят на меня каждое утро. Я пробегаю мимо, не задерживаясь.

В окне у плиты — наш клён. Голый. Последние листья он сбросил на той неделе, в одну ветреную ночь. Стоит во дворе сухой, с тёмной корой, как и тридцать лет до этого. Я смотрю на него секунду, пока чайник набирает шум. Потом отворачиваюсь.

В зеркало стараюсь не смотреть. Там в последнее время кто-то незнакомый.

В полутьме можно ещё узнать. Глаза те же.

При дневном свете лицо чужое.

Не плохое.

Не страшное.

Чужое.

На кухне ставлю чайник. Открываю шкаф, достаю синюю чашку. Лена подарила мне её пять лет назад на пятидесятилетие. Тёмно-синяя глазурь. Простая форма. Чуть выщербленный край: я ударила её о кран в прошлом году, и теперь у неё этот шрам. Я люблю её ещё больше.

Чайник свистит. Я наливаю кипяток. Чай простой, чёрный, в пакетике. В последние годы я перестала разбираться в сортах.

Сажусь. Первый глоток обжигает нёбо. Пар оседает на верхней губе. Чай горчит — пакетик передержан, я всегда передерживаю.И эту горечь я ещё чувствую.

И впервые за утро тишина.

Без списка дел. Без телевизора. Без телефона. Просто я и чашка.

В этой тишине вдруг слышен голос, который обычно заглушен.

Он говорит одну простую вещь.

Что-то не так.

Запомните этот голос.

Это не симптом. Не ипохондрия. Не накручивание себя.

Это первая честная информация о вас, которую вы получили за долгое время.

И с него начинается всё.

Через три недели после того светофора было молоко.

Я была в Пятёрочкеу дома. Обычный четверг, обычная корзина. Хлеб. Яйца. Лук. Творог. Йогурты. Я подошла к молочному отделу. От открытой витрины тянуло холодом. Он ложился на руки, на щёки. Знала, что мне нужно взять то самое, в пакете, которое Володя пьёт каждое утро. Которое в чай. Которое мама всегда покупала.

И не помню, как это.

Я стою перед стеллажом. Передо мной полка с пакетами. Я знаю, что это оно. Я могу взять любой в руки, и я узнаю. Но слово, слово, которым это называется, его нет.

Я стояла там минут пять.

Брала пакет. Смотрела на этикетку. Читала: молоко 2,5%. Возвращала на полку. Через секунду слово снова исчезало. Брала следующий. Снова читала. Снова исчезало.

Я стояла у молочного отдела и думала: вот оно, доказательство, что я сошла с ума. Не то чтобы я забыла, как зовут дочь. Я забыла, как зовётся молоко.

Меня обогнула какая-то пара, парень с девушкой, лет двадцати пяти. Девушка засмеялась чему-то, парень погладил её по плечу. Они выбирали йогурты, говорили между собой о завтрашних планах. Они жили.

Я стояла.

В какой-то момент во мне что-то лопнуло. Не громко. Тихо. Без шума.

Я бросилапакет.

Пакет упал на пол, лопнул в одном углу, молоко стало вытекать на плитку, медленно расходясь белой лужей. Я оставила корзину с хлебом и творогом прямо на полу у молочного отдела. Прошла мимо кассы, не глядя на кассиршу. Вышла из магазина.

В машине я не плакала. Тряслись руки. Я не могла вставить ключ в зажигание. Я попыталась раз, два, три. Бросила ключи на сиденье. Положила обе ладони себе на щёки. Сидела.

Кто я.

Эту мысль я тогда не сформулировала. Она прошла во мне как электрический ток, без слов. Я смотрела через лобовое стекло на парковку Пятёрочки, на жёлтые тележки, на людей с пакетами. Они проходили мимо, зная свою жизнь. Каждый из них знал, кто он, куда идёт, как называются вещи.

А я не знала.

Я не знала слова молоко. Я не знала, зачем я приехала на эту парковку. Я не знала, кем была вчера, потому что вчерашняя я помнила слово молокои сегодня уже нет, и значит, вчерашней меня тоже больше нет.

Через двадцать минут смогла завести машину. Доехала до дома. Володя был на работе. Я разделась в коридоре, прошла на кухню, налила воды и выпила её всю, стоя у раковины. Потом легла на диван, не раздеваясь. Молоко я не купила.

Володя вечером ничего не спросил. Он у меня тихий. Спит на одной стороне кровати тридцать лет, не двигается, не храпит. Утром встаёт, делает себе чай, не будит. Хороший человек. Удобный.

Я лежала рядом с ним в темноте и думала: я с этим хорошим человеком тридцать лет, и он сейчас не знает, что я лежу рядом с ним и исчезаю, и завтра меня может уже не быть.

В ту ночь я не спала.

Я лежала рядом с Володей, смотрела в потолок, и в темноте у меня в груди шла какая-то медленная работа. Что-то поднималось снизу. Из живота. Из старых мест.

В два часа ночи я тихо встала. Прошла на кухню. Не зажгла свет. Только маленький ночник над плитой. Налила воды.

Через двор, в офисном здании на четвёртом этаже, горел один прямоугольник света. В нём двигалась женщина. Маленькая, в синем халате, с тряпкой. Она протирала первый подоконник. Я стояла у своего окна с водой и смотрела, как она перешла ко второму. Я не знала, что у меня под окном тоже идёт ночная смена. Я тогда думала, что нет.