Саша Игин – Сказки Черничного переулка. Смотритель (страница 3)

— Вкусно, — сказал он удивлённо. Будто забыл, что слова могут описывать еду.

— Не вкусно, — поправила Марьяна. — Правильно. Это разные вещи.

За окном зажёгся Грустный Джо. Нет, не так — вспыхнул. Ярко, золотом, на полную мощность, будто кто-то на том конце света оттаял.

Фима покосился на фонарь, потом на тарелку с щами.

— Марьяна, — сказал он. — Ты опять положила в суп счастье?

Женщина улыбнулась и не ответила.

***

После ужина Коля помыл посуду. Дядя Саша рассказал анекдот про лешего и налоговую. Тётя Вера прочитала стихотворение собственного сочинения:

От которых на душе — лучи.Не ходите, люди, в гипермаркеты, Там теряют души, как ключи. Лучше щи варите по рецептам,

— С рифмой плохо, — заметила сойка, но беззлобно.

Коля улыбнулся. Слабо, краешком губ, но это была улыбка.

Когда гости разошлись, Марьяна выключила верхний свет и оставила только фонари во дворе. Семь огней качались в сумерках, как свечи в храме, которого нет на картах.

Фима свернулся клубком на её коленях.

— Он выкарабкается? — спросил кот, имея в виду Колю.

— Выкарабкается. Если будем кормить щами и не давать смотреть новости.

— А те, кто далеко? — кот не смотрел на неё, но усы дрогнули. — Восьмая девочка. Ты туда ходила, я знаю. На ту сторону фонаря.

Марьяна долго молчала. Поглаживала кота, смотрела на Грустного Джо, который теперь горел желтовато-медовым, как и все остальные.

— Там мир другой, Фима. Громкий. И дети в нём теряются не потому, что злые люди. А потому, что все куда-то бегут и никто не смотрит по сторонам.

— А ты смотришь.

— Я смотритель, — сказала Марьяна просто. — Моя работа — смотреть.

Она поднялась, поправила фитиль в ближнем фонаре (Беляш требовал внимания) и вернулась в дом.

За окном падал снег, покрывая Черничный переулок белым, как новая надежда.

Глава 2. Сойка, новый год и потерянный аккорд

Сойка Зина проснулась от того, что её кто-то назвал «ценительницей искусств». Это был сон, конечно, но в её положении — бывшая музыкальная учительница в теле лесной птицы — сны имели неприятное свойство сбываться.

— Я не ценительница, — проворчала она, выбираясь из-за печной трубы (своё излюбленное место). — Я была дирижёром. Это разные степени ответственности.

История Зины была у всех на слуху, но мало кто помнил все детали. А детали были таковы: двадцать лет назад она преподавала в музыкальной школе имени Калинникова, требовала от детей играть гаммы до кровавых мозолей и однажды сказала ведьме-соседке (та жила на третьем этаже и держала чёрного кота с зелёными глазами), что её «концерты для терменвокса похожи на похороны кошки».

— Сказала и сказала, — обычно завершала рассказ Зина. — Кто ж знал, что она не просто меломанит, а магией промышляет?

Ведьма обиделась. Превращать Зину в жабу не стала — жабы музыкальны, но слишком самодостаточны. А в сойку — пожалуйста. Голос, цвет перьев, злой нрав — всё совпало.

Обещанное превращение длилось три дня. Но на четвёртый Зина обнаружила, что может брать верхнее «до» и видеть ультрафиолет. К тому же привыкла. А когда ведьма через год уехала в Тверь (открыла лавку эзотерических безделушек), снимать заклинание было уже некому.

— Я решила оставить как есть, — объясняла Зина. — В музыкалке мне всё равно не повышали. А тут хотя бы уважение. Я гонец тревог.

И правда: за двадцать лет в перьях Зина стала чем-то вроде районного оповещателя. Если фонарь гас — она первой замечала. Если у пчеловода депрессия — садилась на улей и пела гаммы до тех пор, пока пчёлы не начинали жужжать в тон. Жужжание лечит, научно доказано.

Утром двадцать седьмого декабря Зина билась в форточку с такой силой, что стёкла задребезжали.

— Марьяна! Проснись, засоня! Грустный Джо не просто гас — он пропал!

Марьяна выскочила на крыльцо в одной рубахе, накинув кардиган на голое тело. Фима катился следом, путая лапы.

— Как пропал? — спросила она у столба, где ещё вчера висел фонарь.

Столб стоял пустой. Кованый крюк сиротливо торчал в воздухе. На снегу виднелись следы — крупные, мужские, но странные: пальцы ног отпечатывались отчётливее пяток. Будто кто-то шёл на цыпочках, но в тяжёлых ботинках.

— Не к добру, — сказала Марьяна, натягивая валенки прямо на босу ногу.

Зина взлетела на крышу.

— Я ночью слышала. Аккорд. Один. Будто на расстроенном рояле сыграли. Соль-диез-минор — неправильный, с фальшью. Фонарь как заверещит, потом дзынь — и нету.

— Кто ж крадёт-то в Зареченске? — удивился Фима. — У нас и красть-то нечего.

Марьяна присела на корточки, провела пальцем по следу. Он был холодным — не просто ледяным, а каким-то неживым. Будто не человек шёл, а тень, отразившаяся от человека далеко-далеко.

— Это не кража, — тихо сказала она. — Это высасывание. Кто-то там, на той стороне, очень голоден. Не едой, а… тем, чем мы горим.

— Светом? — уточнил кот.

— Настроением, Фима. Настроением, которое мы консервируем в фонарях, как варенье в банках.

Зина нервно перебрала лапками.

— Марьяна, я знаю, куда его унесли. На водонапорную башню. Тот фонарь, самый старый. Он последним видел, как уходил аккорд.

Марьяна выпрямилась.

Нужно было идти.

***

Водонапорная башня стояла на окраине Зареченска, за огородами, возле железнодорожной ветки. Ещё в 60-е годы она снабжала водой полрайона, а потом её переделали в склад игрушек. Игрушки сгнили. Остались только эхо и фонарь на самом верху.

Фонарь был огромным, размером с обеденный стол. В народе его называли «Глаз Зареченска», потому что он светил так далеко, что его видели в соседних трёх деревнях.

Теперь он не светил.

Марьяна карабкалась по ржавой лестнице, держась одной рукой за перила, другой — за Фимыча, который сидел у неё на плече и выражал кошачье недовольство.

— Я гравитационного чутья лишён, — шипел он. — Я кот, созданный для дивана, а не для промышленного альпинизма.

— Ты созданный для того, чтобы чувствовать фальшивые аккорды, — отрезала Марьяна. — Зина сказала, соль-диез-минор. Это твоя нота.

Кот замолчал, потому что это было правдой. Фима не просто говорил о еде — он слышал музыку сфер. Тонкую, как паутина. И когда в мире ломалось что-то важное, у него начинали гореть усы.

Наверху, в круглой комнате с выбитыми окнами, их встретил запах. Не пыли, не сырости — а запах забытых праздников. Ёлочные игрушки, мандарины, старые часы, которые остановились в полночь тридцать первого декабря много лет назад.

Фонарь висел на цепи. Стекло его покрылось трещинами, но не разбилось. Внутри, вместо привычного живого огня, копошилась какая-то серая ветошь.

— Он умирает, — сказала сойка, прилетевшая раньше. — Не тело. А то, что внутри. Память о том, как он грел.

Марьяна положила ладонь на чугун.

Фонарь был холодным. Не тактильно — душевно. Будто у него забрали все сны и оставили одну явь.

— Нужен ремонт, — сказала она. — Не внешний. Внутренний.

— Что делать? — Фима спрыгнул с плеча и прошёлся по подоконнику.

— Три нитки настроения. Улыбку ребёнка. Воспоминание о первой любви. И правильную чайную заварку.

— Серьёзно? — кот поднял лапу. — Ты сейчас медицинскими терминами?