Саша Игин – Сказки Черничного переулка. Смотритель (страница 4)

— Фонарь мечты, — терпеливо объяснила Марьяна. — Он работает на том, что мы чувствуем, когда счастливы по-настоящему. Не когда смеёмся над мемом. А когда выдыхаем и думаем: «Хорошо».

Зина хлопнула крыльями.

— Первое есть у Ваньки-пчеловода. У него внучка вчера из города приехала. Улыбалась, когда дед показал ей вощину.

— Второе, — Марьяна посмотрела на Фиму. — Первая любовь. У кого сохранилась?

— У тебя, — неожиданно сказал кот. — Ты мне двадцать лет рассказываешь. Про пионерлагерь. Про мальчика с челкой. Про катушку ниток.

Марьяна покраснела. Даже сквозь седину и морщины.

— Это… другое.

— То самое, — отрезал кот. — Не спорь.

— Третье… — задумалась сойка.

— Чайная заварка, — подхватил Фима. — У дяди Вани. Тот самый грузинский чай с бергамотом, что ему прислали с Кавказа в девяносто втором. Он его бережёт для конца света.

— Вот и сходим, — подвела черту Марьяна.

— Кто?

— Мы все. Ты, я. Зина с неба смотрит. И Коля пусть с нами идёт.

Кот выгнул спину.

— Коля-программист? Он же три недели не выходил.

— Потому и идёт, — сказала Марьяна. — Ему нужен не дом, а дело. И мёд, который поёт.

***

Дядя Ваня жил в конце переулка. Пчеловод, шестьдесят семь лет, левша и страдалец. Полгода назад умерла его собака — немецкая овчарка Графа, с которой он прожил пятнадцать лет. С тех пор дядя Ваня почти перестал выходить на улицу. Пчёл кормил, но не разговаривал. А без разговоров мёд получался кисловатым.

Марьяна постучала в дверь. Толкнула — не заперто.

В доме пахло воском, пыльцой и старой обидой на весь свет. Дядя Ваня сидел в кресле-качалке, накрытый пледом, и смотрел в стену. На стене висела фотография Графы — чёрно-белая, в рамке из бересты.

— Мёда отсыпь, — без предисловий сказала Марьяна. — Того, майского.

— Ешьте сами, — буркнул пчеловод. — Всё равно нафиг не надо.

— Надо нам, — подал голос Коля. Он стоял в дверях, зябко кутаясь в шарф, но глаза уже не красные — живые. — Мёд, говорят, твой поёт. А мне печень полезна.

Дядя Ваня скосил глаз на программиста. Потом на Марьяну.

— Ты его привела? Тощего?

— Тощего, — кивнула женщина. — Но душой живой.

Пчеловод долго молчал. В доме тикали часы. Где-то за стеной шуршал рой — зимой пчёлы спят, но дядя Ваня всегда держал улья в подполе, с микроклиматом.

— Мёд поёт, — наконец сказал он. — Да. Только я его больше не слышу. Графа слышала, а я нет.

Коля шагнул вперёд. Осторожно, как человек, который сам только что выбрался из серого тумана.

— А вы попробуйте. Вместе со мной. Я тоже долго ничего не слышал. Даже варенья. А вчера щи услышал.

— Щи? — дядя Ваня усмехнулся одними желваками. — Щи не поют.

— Поют, если Марьяна варит, — сказал кот с порога.

И тут случилось чудо — негромкое, маленькое, без фейерверков. Дядя Ваня встал. Подошёл к шкафу. Достал банку — не ту, с продажным мёдом, а маленькую, гранёную, с крышкой-притёркой.

— Майский с душицей, — сказал он, открывая. — Я в тот год собрал, когда Графу принёс щенком. Она любила…

Из банки потянулся запах — густой, сладкий, с ноткой чабреца и ещё чего-то неуловимого. Это и было пение. Не звук, а ощущение: тёплый вечер, первая прогулка, щенок лижет ладони, а ты знаешь, что эти пятнадцать лет ещё впереди.

Коля закрыл глаза. Дядя Ваня — тоже.

— Слышу, — шепнул пчеловод.

Фонарь в комнате — обычный, электрический — чуть мигнул. Но Марьяна знала: на водонапорной башне старому «Глазу Зареченска» полегчало на одну трещину.

Вторую нитку она добудет сама. В своих воспоминаниях.

А третью — улыбку ребёнка — обещала принести внучка дяди Вани, пятилетняя Маруся с косичками и щербатым ртом.

Мёд пчеловод отдал.

Коля нёс банку в руках, как святыню.

Фима шёл рядом и впервые за месяц не требовал рыбы.

— Марьяна, — спросил кот, когда они вышли на снег. — А ты помнишь? Ту катушку?

— Помню, — тихо ответила женщина.

И пошла домой — готовиться к самому трудному: выбирать из памяти одну, самую светлую, самую первую любовь, чтобы отдать её холодному фонарю.

Глава 3. Тот самый кофе (или «Куклы из бабушкиного сундука»)

Марьяна не спала вторую ночь.

Сидела на кухне, заваленная выкройками, сушёными травами и старыми фотографиями. Фима лежал на подоконнике и делал вид, что ему всё равно. На самом деле он косился на неё жёлтым глазом и ждал, когда хозяйка начнёт говорить.

— С чего начать-то… — пробормотала Марьяна, перебирая снимки.

Восьмидесятые. Пионерлагерь «Сказка». Она в синих шортиках, с двумя хвостиками и веснушками на носу. Рядом — мальчик. Челочка, светлые глаза, веснушки тоже. Его звали Саша. Или Серёжа? Нет, точно Саша. Саша Кукушкин, по прозвищу «Куку». Он был тихий, рисовал акварелью и стеснялся снимать футболку на пляже, потому что родимое пятно на лопатке.

— Ваша первая любовь длилась десять дней, — подал голос кот. — Не драматизируй.

— А кто драматизирует? — фыркнула Марьяна. — Я просто вспоминаю. Для дела.

Дело было так: для починки водонапорного фонаря требовалось три нитки настроения. Улыбку ребёнка она уже взяла — Маруся, внучка дяди Вани, улыбнулась во весь рот, когда Марьяна подарила ей стеклянный шарик с искрами. Улыбка осела в банку (да, буквально) золотистым облачком.

Чайную заварку — грузинский чай с бергамотом — дядя Ваня отмерял дрожащей рукой. Заварка лежала в мешочке из льна и тихонько попискивала, как котёнок. Это был хороший знак.

Оставалось воспоминание о первой любви.

Марьяна не была сентиментальной — по крайней мере, перед посторонними. Но фонарь требовал не выдумки, не романтики из книг. Он требовал настоящего, живого тепла. Того, от которого у тебя внутри включается свет.

— Расскажи, — попросил Фима, на этот раз без иронии.

— Это длинная история, — вздохнула Марьяна. — И вообще не история. Так, эпизод.

— Эпизодируй.

Она отодвинула фотографии, налила себе чаю из термосного заварника (особого, с трещинкой на носике, который помнил ещё её бабушку). Вздохнула.

— Ладно. Было мне тринадцать. Лагерь «Сказка». Смена третья, август, самый конец. У нас был костёр, я сидела на брёвнышке и плакала. Потому что мама не приехала на родительский день, а я думала, что она меня бросила. Насовсем. Навсегда.

Кот моргнул.

— А он?

— Саша. Он подошёл и молча сел рядом. Тоже взял хворостинку, ковырял угли. А потом сказал: «Ты знаешь, как делают светлячков? Из хвои и ниток. Хочешь, сделаю?»