Саша Игин – Сказки Черничного переулка. Смотритель (страница 2)

Над Черничным переулком зажигались звёзды. Обычные, настоящие — не рекламные. Под окном в снегу увяз чей-то забытый валенок. Где-то за огородами лаяла собака.

Там, в гигантском городе с экранами и толпами, девочка Агата уже засыпала в машине, прижавшись к маминому боку. Ей снился фонарь. И небо. И ощущение, что кто-то за нею смотрит.

Марьяна выключила свет на кухне.

Завтра предстоял долгий день.

Глава 1. Нервный ужин (или «О пользе щей с кислой капустой»)

Утро в Черничном переулке наступало не спеша.

Сначала соседские петухи делали вид, что не проснулись. Потом солнце подползало к крышам, и только тогда Марьяна открывала глаза. Никакого будильника. Она просыпалась ровно в тот момент, когда первый луч касался медного гребня на её комоде. Гребень начинал тихонько петь — тонко, как забытая радиопередача.

Марьяне было сорок шесть. Выглядела она на странные «то ли пятьдесят пять, то ли тридцать, смотря как повернёшь». Лицо в мелких морщинах, но глаза живые — цвета заварки «Беседа» из советского детства. Волосы седые, пушистые и непослушные, собраны в пучок, из которого вечно лезут «антенны». На плечах — вязаный кардиган, штопаный-перештопаный, с пуговицами из разного набора. Говорила, что пуговицы помнят своих хозяев, а кардиган греет уже пятый десяток.

— День начинается с фонарей, — объявила она Фиме.

Кот лежал на её подушке ровно посередине, как египетская статуя.

— День начинается с того, что ты меня кормишь. Фонари подождут.

— Не подождут.

Марьяна натянула валенки — настоящие, из овечьей шерсти — и вышла во двор.

Черничный переулок был крошечным. Пять домов, две лавки, колодец с журавлём и семь фонарных столбов. Фонари были не обычные, а те самые — чугунные, с узорами, с мутным стеклом, под которым таилось то, что городские назвали бы «волшебством». Марьяна называла это «режимом поддержки».

Она обошла все семь столбов.

К каждому фонарю прикасалась ладонью, шептала имя — они у неё были, имена: Беляш, Соня, Шарлотта, Стасик, Ёжик, Кастрюля и Грустный Джо (последний достался в наследство от прошлого смотрителя, мужчины с тяжёлой судьбой и чувством юмора).

Сегодня горели все семь. Но Марьяна знала: одного огня недостаточно. Важно, какой это огонь.

— Соня, прибавь тепла, — велела она фонарю у калитки. — Нынче холодно в мире.

Фонарь мигнул и чуть изменил оттенок с жёлтого на абрикосовый. Хороший признак.

Фима вылез в форточку и сел на крыльце, демонстративно не участвуя в ритуалах.

— Ты когда свой смотрительский экзамен сдавала, — заметил он, — у тебя так-то семь из семи горели. А сейчас шесть с половиной. Я вижу, я кот.

Марьяна прищурилась.

— Шесть с половиной? Где половина?

— Грустный Джо сегодня еле дышит.

Она подошла к последнему столбу, у самого оврага. Джо тускнел. Не гас, но свет его был белесым, водянистым, как чай, в который забыли положить заварку.

— Чуяло моё сердце, — вздохнула Марьяна. — Неспокойно в городе.

В том и заключалась её работа. Не в том, чтобы чинить лампочки. А в том, чтобы городок — маленький Зареченск, затерянный между лесами и железной дорогой — не терял вкус к жизни.

В последние две недели вкус уходил.

Поначалу незаметно. Соседка тётя Зина, которая всегда пекла булочки с маком, вдруг сказала: «А, не хочу. Всё равно никто не съест». Потом дядя Ваня-пчеловод перестал разговаривать с пчёлами. Пчёлы грустнеют без разговоров, это факт.

Но самой большой тревогой стал Коля.

Коля жил через два дома от Марьяны. Молодой, тридцать два года, программист. Удалёнка. В прошлом году купил домик, привёл в порядок веранду, каждое утро выходил на неё с кружкой кофе и вареньем собственного изготовления. Варенье у Коли было легендарным — из крыжовника с мятой и щепоткой чёрного перца. «Рецепт из Новосибирска», — гордо говорил он.

А теперь не выходил.

Третью неделю шторы задёрнуты, веранда пуста. Варенье, говорили соседи, стоит нетронутое. Для Коли это был симптом страшнее температуры.

Марьяна постояла у его забора. Из трубы шёл дымок — жив, не замёрз. Но дымок был какой-то невесёлый. Серым облаком поднимался, а потом падал обратно.

— Фима, — позвала она.

— Мяу?

— Иди разнюхай. Только вежливо. Спроси про варенье.

Кот фыркнул, но поплёлся. У него была особая способность: он мог ходить сквозь заборы, если очень хотел есть. Для разведки это качество было незаменимо.

Вернулся Фима через десять минут, взъерошенный.

— Плохо.

— В смысле?

— Сидит в кресле. Смотрит в стену. Я говорю: «Коля, у тебя крыжовник пропадает». А он: «Какая разница». Понимаешь? Он сказал «какая разница» про крыжовник.

Марьяна прислонилась к забору.

— Восьмая за месяц, — повторила вчерашнее. — Сначала дети теряются далеко. Потом взрослые тонут близко.

— Не философствуй, — посоветовал кот. — Сначала рыба, потом спасение душ.

Марьяна хотела возразить, но не стала. Фима был прав в главном: на пустой желудок даже чудеса не работают.

***

Вечером она позвала всех.

На ужин собрались шестеро, если считать кота и птицу. Сойка по имени Зина влетела в форточку пятой — и устроилась на люстре, потому что считала себя центром композиции. Двое соседей-пенсионеров — дядя Саша и тётя Вера — пришли с гостинцами: баночкой солёных груздей и рифмованным тостом. Коля приплёлся последним, с красными глазами и в толстовке наизнанку.

— Я не хочу есть, — сказал он с порога.

— Никто не хочет, — ответила Марьяна, затягивая его за рукав. — Просто сядь.

На столе парили щи из кислой капусты. Рецепт был особый: с корнем пастернака, лавровым листом, который собирали под Покров, и с ложкой сметаны, размешанной по часовой стрелке. Против часовой — для особых случаев, но сегодня случай был нервный, а не особый.

— Я тебе налью, — тётя Вера пододвинула Коле тарелку. — Ешь. В щах сила. Моя бабка говорила: если щи не лезут — душа плачет. Если душа плачет — щи нужно через силу.

Коля тупо уставился в тарелку.

Фима сел напротив и принялся умываться, но при этом тихо, на одной ноте, замурлыкал. Марьяна знала эту технику: инфразвуковое успокоение. Сама не понимала, как работает, но Колины плечи чуть понизились.

— Слышь, программист, — вдруг сказала сойка Зина с люстры. — У тебя варенье прокиснет. Я птица, мне запахи чужды, но крыжовник с перцем — это искусство. Я в прошлой жизни не то чтобы ценила искусство, но сейчас, сидя в перьях, понимаю: варенье не должно пропадать.

Коля медленно поднял глаза.

— Зина, ты не умеешь есть варенье. У тебя клюв.

— А ты умеешь? — парировала сойка. — Сидишь, киснешь. Какой от тебя толк?

— Зина, — мягко сказала Марьяна.

— Молчу, — птица сунула голову под крыло. — Но она права. (Это про тётю Веру). Ешь, Коля. Щи. Потом будешь спасать мир.

Коля взял ложку. Подержал. Взял хлеб, кусочек бородинского, который Марьяна специально для него испекла — с кориандром и терпением.

И сделал глоток.

Суп был горячим, чуть кислым, с тем самым уютом, который не купишь в ресторане. Капуста таяла на языке. Лавровый лист пах детством — бабушкиной кухней в деревне, летним дождём по жестяной крыше.

Коля моргнул. Раз. Второй.