Саша Игин – Сказки Черничного переулка. Смотритель (страница 1)

Саша Игин

Сказки Черничного переулка. Смотритель

Пролог. Про девочку, которая забыла, как дышать

Москва дышала потом, бетоном и дешёвым пластиком двадцать пятого декабря.

Гипермаркет на юго-западе гудел как улей, в который бросили петарду. Огромный зал поделен на цветные зоны: красная — акция на технику, синяя — детские игрушки, жёлтая — залежи туалетной бумаги и «всё по сто». Девочка в розовом пуховике с капюшоном в виде дракона сжимала мамину руку так, что косточки хрустели.

— Мам, можно, я возьму эту раскраску? Там принцесса и пони?

— Сынок, проходите, не задерживайте — женщина в куртке цвета хаки толкала тележку с двенадцатью пакетами гречки.

— Агата, подожди секунду, я только посмотрю цену.

Мама не посмотрела цену. Она наклонилась за упавшей пачкой печенья «Юбилейное», и в эту секунду толпа — та самая предновогодняя толпа, лишённая лиц и сна — сделала то, что делала всегда. Проволокла Агату, как щепку, к витрине с ёлочными шарами.

Разрыв произошёл в трёх метрах от стойки с молоком.

Агата моргнула. Маминой руки больше не было. Вместо привычного тёплого пальца — пустота и красная куртка чужого дядьки, который перекладывал кефир.

Дыхание упало куда-то вниз живота и застряло.

— Мама? — шепотом.

Над головой мягко, с придыханием, проговорил механический женский голос: «Внимание. Только сегодня. Творог «Простоквашино» — два по цене одного. Успейте порадовать семью».

Огромный экран на дальней стене транслировал новости без звука. Дым. Люди в касках. Картинка сменялась рекламой шампуня, потом снова дымом. Агата не умела читать бегущую строку, но цвета были тревожные: чёрный, красный, белый.

«Порадовать семью», — повторил голос уже веселее.

И тогда Агата сделала то, что делают все дети, когда мир на секунду заканчивается. Она закричала.

Но звук провалился в шум. Никто не обернулся. Толпа текла мимо, как река с мусором, и у каждого было своё: телефон, список покупок, усталость до костей. Девочка в розовом пуховике для них не существовала.

Она побежала.

Тело само нашло пространство, которое казалось безопасным: низкий стеллаж с туалетной бумагой. Розовые, белые, голубые рулоны — целая стена мягкого убежища. Агата заползла под самую нижнюю полку, поджала колени к подбородку и закрыла глаза.

Рыдания выходили беззвучно. Слюна текла по подбородку. Нос забился соплями, дышать стало совсем невозможно, и девочка вдруг поняла страшное: она забыла, как это делается. Вдох. Выдох. Простая штука, которой её учили в три года — а теперь лёгкие надувались, но воздух не шёл. Будто внутри перекрыли кран.

«Акция! У нас акция!» — голос сверху.

Агата зажала уши руками, но вместо толчков собственного сердца вдруг услышала нечто иное.

Тонкое, почти неслышное: цок.

Она открыла глаза.

На стене гипермаркета, между табличкой «Противопожарный выход» и ценником на муку «Макфа», висел старый керосиновый фонарь. Выполненный под старину — чугунное кружево, мутное стекло, — он совсем не вписывался в этот мир пластика и белых стеллажей. Такие вешают в музеях или на дачах у очень пожилых родственников.

Агата замерла.

Фонарь не горел. Но в нём — внутри, за пыльным стеклом — что-то шевелилось. Жёлтое. Живое. Похожее на светлячка, уставшего от собственного одиночества.

Девочка не заметила, как перестала плакать.

Фонарь загорелся.

Не резко, не как лампочка из дешёвой гирлянды. А так, будто кто-то долго подливал масла в фитиль, приговаривая ласковые слова. Свет был густой, как мёд, и пахло от него странно: сушёными яблоками, ванилью и чуть-чуть дымком из печи.

Тепло потекло по рукам, поднялось к груди. Агата выдохнула сама, не заметив как. Потом вдохнула. Свободно, глубоко, как ныряльщик, который, наконец, увидел солнце сквозь воду.

И тогда в голове у неё раздался голос.

Не механический, не мамин. Женский, чуть хрипловатый, с той особой интонацией, которой разговаривают с нашкодившими котятами и с очень старыми друзьями.

— Ох, шмель тебе в нос. Опять вы, городские, свой «спокойный режим» включили. Глазки закрой, маленькая. Щас мы тебя отогреем.

Агата моргнула. Фонарь пульсировал ровно в такт её сердцу, которое вдруг перестало колотиться как бешеное.

— Ты кто? — шёпотом спросила девочка.

Вместо ответа тепло разлилось по всему телу. Кто-то невидимый погладил её по голове, поправил съехавший капюшон-дракона, и от этого жеста захотелось закрыть глаза и уснуть прямо на холодном полу гипермаркета.

— Мамочка твоя уже бежит. Вон она, за стойкой с хлебом. Плачет. Как же вы, маленькие, быстро теряетесь. И как же быстро вас не видят.

Агата приподняла голову. Сквозь щель между рулонами бумаги она увидела маму. Та стояла в проходе, растрёпанная, с телефоном, прижатым к уху, и её лицо было мокрым. Мама кричала что-то в трубку, но голос её терялся в объявлении про творог.

— Сейчас она тебя найдёт, — сказал голос из фонаря. — А ты запомни, мелкая: когда дышать забудешь — ищи тёплый свет. Не яркий. А такой, с норовом.

Фонарь мигнул. Раз. Второй. И погас.

В ту же секунду мамины руки схватили Агату из-под стеллажа, прижали так сильно, что затрещали рёбра, и запах знакомых духов «Chanel» перебил аромат сушёных яблок.

— Агатка! Господи, где ты была? Я обыскалась! Я весь магазин… Не делай так больше! Никогда!

По маминым щекам текли слёзы, на тушь, на помаду, и Агата вдруг подумала: «А она ведь плакала. Правда плакала».

Девочка обняла маму в ответ. Но в памяти осталось не это.

Остался жёлтый свет. И голос. И обещание, которое она тогда не осознала, но почувствовала всем телом: «Где-то есть место, где пахнет яблоками и где тебя всегда заметят».

Гипермаркет шумел. Новости без звука мелькали на экране. Толпа заглатывала новых покупателей.

А на стене старый фонарь висел, как приклеенный, и никто, кроме девочки в розовом пуховике, не обратил на него внимания.

***

В ту же минуту, в ста пятидесяти километрах от Москвы, в городке Зареченске, женщина в мятом вязаном кардигане тёрла тряпкой пыльный чугунный фонарь.

Чугун был старый, с паутиной трещин. Женщина вела тряпкой медленно, музыкально, напевая себе под нос что-то про «ой, цветёт калина». Седые волосы выбились из пучка и торчали во все стороны, как у одуванчика.

— Марьяна, — раздалось с подоконника. — Прекрати петь. У тебя нет слуха.

Кот Фима сидел на вышитой салфетке и лизал лапу. Он был толстым, серым и разговаривал с ней уже двадцать три года. С той самой ночи, когда Марьяна случайно уронила в молоко горячую кочергу и освятила кухню на три поколения вперёд.

— Помолчи, Фима, — ответила Марьяна, не оборачиваясь. — Считаю.

— Что?

— Всё.

Она поднесла фонарь к окну. В сумерках Зареченска, занесённых первым снегом, он чуть светился своим — только что пришедшим — теплом.

— Восьмая за месяц, — тихо сказала Марьяна. — Чужие им не снятся, что ли?

Она поставила фонарь на место — на столб у калитки, где ему полагалось быть, — и задумалась.

— Надо варить сбитень по особому рецепту. С бадьяном и душицей. А то нынче души ломкие пошли, как сухари.

Кот Фима зевнул, показав розовую пасть.

— Сначала сбитень, потом рыба. Я не ем бадьян.

— А ты и не будешь, — Марьяна погладила его за ухом. — Ты у меня гость эфемерный.

— Гость, который живёт у тебя двадцать три года и платит мурчанием, — философски заметил кот. — Дорогая квартира, Марьяна. Очень дорогая.

Женщина улыбнулась и повернулась к дому.