Саша Игин – Проклятие мышиного флага (страница 2)
Судовая медсестра, гражданка Небая (женщина средних лет, отказавшаяся назвать своё имя и даже инициалы), сделала запись в медицинском журнале, которую я потом прочитал с разрешения капитана (разрешение было получено ценой обещания «не задавать лишних вопросов»). В записи говорилось:
«Пациентка отрицала контакт с возможным источником инфекции. Утверждала, что не присутствовала при смерти мужа и не видела его тела после кончины. Прибыла на борт спустя двое суток после того, как тело было помещено в рефрижератор. Жаловалась на слабость в пути из Захиры, но связывала это со сменой часовых поясов. Температура в день посадки — 36,8. Через неделю — 38,2. За два часа до смерти — 39,4. Реанимация неэффективна».
Но вот что важно. И вот что никто, кроме меня, не заметил (или не захотел замечать).
Восемь дней. Восемь дней между смертью мужа и смертью жены. Если предположить, что заражение произошло на борту, то мадам ван дер Хейден должна была контактировать с источником уже после прибытия. Но источником могло быть только тело мужа — а его она не видела. Или вещи мужа — но их выбросили за борт по распоряжению капитана (я проверил: три мешка отправились в океан на второй день).
Если предположить, что она привезла инфекцию с собой из Захиры, то инкубационный период в восемь дней — возможен. Но тогда почему её муж, заразившийся, предположительно, тем же путём, умер за два дня? Один и тот же агент дал разный инкубационный период у супругов, живших в одном доме, деливших одну постель и одну пищу? Это возможно только в том случае, если это не инфекция в классическом смысле.
Я достал блокнот и написал крупными буквами:
«Отравление. Два разных вещества. Одно быстрого действия — для мужа. Другое пролонгированного — для жены. Или одно вещество, но разная дозировка и путь введения».
Но кто мог отравить женщину, которая поднялась на борт только на третий день рейса, да ещё и без багажа (чемоданы прибыли на Браву заранее, но они были запечатаны)? Багаж проверили: одежда, косметика, книги. Всё чисто.
Следовательно, отравление произошло уже на борту. Но чем? Едой? Водой? Воздухом?
И здесь я вспомнил о «чём-то сладковатом» в запахе тумана.
VII. Рефрижераторная камера №4 и молчание доктора
Я добился встречи с доктором Шармой на шестой день карантина — то есть за три дня до того, как написана эта запись. Шарма — человек сложной судьбы: родился в Небае, учился в Лондоне (когда Лондон ещё был частью не существующей ныне державы), практиковал в Индии, откуда бежал после смены режима. Говорит на шести языках, но на каждом — с запинкой, словно всё ещё выбирает, каким словом точнее солгать.
Его кабинет на верхней палубе «Эсперы» пахнет перекисью водорода и какой-то пряностью — возможно, корицей, которой в Небае лечат простуду. На стенах — дипломы, уже нигде не действительные. На столе — уничтоженный отчёт. Я видел его остатки: доктор Шарма порвал бумагу на мелкие клочки и сжёг в пепельнице, но не проверил, что пепел оставляет отпечатки на нижнем листе блокнота. Я восстановил несколько фраз.
«...исключаю менингококк, холеру, лихорадку Эбола, Марбург, крымскую геморрагическую...»
«...симптомы напоминают отравление фосфорорганическими соединениями, но без миоза...»
«...возможно, рицин, но нет отёка лёгких...»
«...единственное, что даёт такую картину — это...»
На этом текст обрывался. Слово, которое было написано дальше, я не смог прочитать — пепел уничтожил его полностью.
Я спросил Шарму напрямую:
— Доктор, от чего умерли ван дер Хейдены?
Он долго молчал. Потом сказал:
— Господин Волков, вы же бывший следователь. Вы знаете, что бывают диагнозы, которые не вписываются в статистику. Я дал заключение. Капитан его принял. Всё остальное — не моя компетенция.
— А герр Фогель?
При этом имени Шарма побледнел. Не метафорически — буквально. Его лицо приобрело цвет рыбьего брюха.
— Герр Фогель, — сказал он очень тихо, — не болен. И никогда не был болен. То, что с ним произошло, — это... — Он запнулся, подбирая слово, и выбрал самое безопасное. — Это несчастный случай.
Я не стал уточнять, какой «несчастный случай» может произойти в запертой каюте первого класса с мужчиной, который не пил, не курил и не страдал эпилепсией. Я поблагодарил доктора и вышел. Но успел заметить на его столе аптечку, которую он попытался прикрыть локтем. В аптечке лежал ампульный набор — не стандартный судовой, а какой-то другой, с маркировкой на аэлундском языке.
Аэлунда — фьордовая республика, откуда родом механик Орлов. Та же, что дала гражданство мне два года назад за «заслуги в области международного права». Аэлундский язык знают только таможенники и фармацевты. Набор был фармацевтический. Противоядие? Или что-то для «несчастного случая»?
Вопросов становилось больше. Ответов — ноль.
VIII. Третий пассажир
Герр Фогель, гражданин Монт-Руана. Возраст: от пятидесяти до шестидесяти, точнее не определить — лицо, словно вырезанное из мрамора, без единой морщины, но с тяжёлыми мешками под глазами. Профессия: «менеджер по особым поручениям». В прошлом — офицер связи между Монт-Руаном и Захирой в период, когда Захира ещё не была федерацией кочевников, а была страной с твёрдой валютой и диктатором. Несколько лет — в изгнании. Потом — неожиданное возвращение в большую игру: «Эспера», первый класс, неоплаченный билет (как мне удалось выяснить, билет оплачен через счёт в Пальмире, открытый за три дня до отправления).
Фогель держался особняком. Не обедал в общем зале. Не выходил на палубу. Его видели только дважды: когда он поднимался на борт в Валькасте и когда выносили тело.
Третья смерть случилась сегодня утром, 12-го дня месяца Солнечного Дождя, в 06:47 по судовому времени. Каюта 1-14 на первом этаже первого класса, прямо под капитанским мостиком. Тело обнаружил стюард, пришедший сменить полотенца. Постучал — тишина. Открыл запасным ключом — Фогель лежал на кровати, одетый, в дорожном костюме, лицом вверх. Глаза открыты, зрачки расширены. Руки сжаты в кулаки, но не в судороге, а как будто он что-то сжимал, что потом исчезло.
Судороги всё-таки были: кончики пальцев скручены в странный жест — средний и безымянный прижаты к ладони, указательный и мизинец выпрямлены. Похоже на благословение в византийской традиции. Или на защитный знак. Я видел такой жест однажды на теле монаха, убитого в Оптиной пустыни. Монах умирал долго и пытался перекреститься, но сил хватило только на два пальца.
Доктор Шарма, вызванный на место, осмотрел тело, изменился в лице и отказался давать устное заключение. Письменное, сказал он, будет представлено капитану и только капитану, и только после прибытия в порт. Мотивировка — «технические трудности с лабораторным оборудованием». Но оборудование на «Эспере» новое, я проверял, когда поднимался на борт: немецкое, с возможностью экспресс-анализа крови на тридцать два токсина.
То есть Шарма либо не хочет, либо боится. Боится того, что анализ покажет. Или того, что анализ покажет то, что уже показывал дважды.
Я пробыл в каюте Фогеля пять минут, пока тело не накрыли простынёй. Но этих пяти минут хватило, чтобы заметить три вещи.
Первое: Фогель умер не ночью. Умер он примерно между тремя и четырьмя часами утра — я определил по положению пятен, которые ещё не стали фиксированными, но уже сместились к нижней части спины. Стюард нашёл его в 6:47. Четыре часа прошло. Но никто не слышал криков, не видел агонии. Каюта первого класса звукоизолирована. Это удобно для убийц.
Второе: на тумбочке стоял стакан с водой. Вода прозрачная, без осадка. Но когда я понюхал стакан (привычка, оставшаяся с работы в морге), я уловил тот же сладковатый запах, что и в тумане на четвёртый день. Очень слабый. Почти неразличимый. Но он был.
Третье: на полу у кровати лежала визитная карточка. Чья — не знаю, я не успел поднять её, потому что вошёл помощник капитана и вежливо, но твёрдо попросил меня удалиться. Но я успел запомнить, что карточка была отпечатана на плотной бумаге с тиснением — серебряная мышь на чёрном поле. Карточка Королевства Пальмира. Не визитка частного лица, а что-то вроде дипломатической верительной грамоты.
Вопрос: зачем герру Фогелю, гражданину Монт-Руана, карточка налогового рая? И почему она оказалась на полу, а не в кармане или бумажнике?
IX. Противоречие, которое никто не хочет замечать
Теперь — главное. То, что я записал сегодня утром, сразу после того, как тело Фогеля унесли в рефрижератор №4 (где уже лежали оба ван дер Хейдена, хотя камера рассчитана на четыре тела, а сейчас в ней три).
Временной разрыв между первой и второй смертью — восемь дней. Между второй и третьей — одиннадцать часов полёта и шесть дней, проведённых мадам ван дер Хейден на борту «Эсперы» живой и здоровой (она умерла на девятый день, Фогель — на пятнадцатый). Но вот в чём загвоздка: мадам ван дер Хейден, согласно судовому журналу и показаниям стюарда, ни разу не покидала каюту после сигнала карантина. Она не общалась с Фогелем. Не ходила в ресторан. Не пользовалась общей вентиляцией (в каюте первого класса отдельный климат-контроль). Их разделяли два коридора, лестница и противопожарная дверь.
Если Фогель заразился от неё — кто был переносчиком? Воздух не проходил между их каютами. Вода — разные трубы. Еда — разное меню (Фогель заказывал в каюту, мадам питалась из общего буфета).