Саша Игин – Проклятие мышиного флага (страница 4)

Тогда ключевой вопрос: кому выгодно, чтобы эти трое умерли именно сейчас, в нейтральных водах, без возможности вскрытия и анализа?

Я поднимаю голову от блокнота. Украинские техники всё ещё играют в карты. Один из них, старший с татуировкой на шее (какой именно — не разобрать в тусклом свете), бросил короткий взгляд в мою сторону. Не враждебный. Оценивающий.

Я пишу эти строки, зная, что когда-нибудь, если выживу, они лягут в основу отчёта. Но сейчас я не уверен даже в том, что доживу до Канар. Потому что на «Эспере» есть убийца. Или убийцы. И они уже убрали троих. Четвёртое место в рефрижераторе №4 пустует.

Быть может, я пишу этот журнал для того, кто займёт его после меня. Если такое случится — передайте архив моего наставника в Аэлунду, консульство, лично в руки госпоже Линдгрен. Она знает, что с ним делать.

За дверью карантинного отсека стоит тишина. Такая бывает перед штормом — не метеорологическим, а тем, которого не видно на радарах. Тишина эта продлилась уже семь минут. Восемь. Девять.

В коридоре зазвучали шаги. Тяжёлые, вразвалку. Капитан Морено — я узнал бы его походку из тысячи. Идёт не один. С ним кто-то ещё. Шаги второго — мягкие, почти неслышные, но не женские. Безопасник? Или мистер Стоун?

Сейчас откроется дверь. Капитан Морено вызывает меня для беседы. Говорят, он хочет предложить мне «добровольно не расследовать». Но я не затем нанят, чтобы не расследовать. Я нанят покойным наставником — через завещание, через тот самый архив, через долг, который нельзя отдать деньгами.

Беседа будет трудной. Но я готов.

Записываю последние строки до того, как дверь откроется.

Если со мной что-то случится — ищите здесь.Запись первая прервана. Причина: официальный вызов к капитану. Журнал остаётся зашитым в двойное дно кейса с архивом наставника, под коробкой №17, между страниц дела о «Сибирском коллекционере».

Запись сделана за три минуты до визита капитанаАлексей Волков «Эспера», нейтральные воды Атлантики *12-й день месяца Солнечного Дождя, год Крысы*

Глава первая. «Мышиная лихорадка» без мышей

I. Осмотр места происшествия

Каюта 712 на палубе «Б» круизного лайнера «Эспера» принадлежала гражданину Сании господину Корнелиусу ван дер Хейдену. Семьдесят лет, уважаемый возраст для умного города-государства, где каждый час жизни стоило просчитывать как инвестиционный риск.

Теперь каюта пахла карболкой и лживой чистотой — тем особым запахом, который бывает только в местах, где смерть уже вытерли тряпкой с дезинфекцией, но не смогли вытереть из памяти вещей.

Алексей Волков стоял на пороге, засунув мозолистые руки в карманы не по погоде тёплого пальто. Он привык не трогать вещи до того, как поймёт их язык — привычка, выученная за двадцать лет работы следователем по особо важным делам в Российской федерации, а затем ещё десять лет частным детективом там, где официальная юрисдикция заканчивается. Ему потребовалось меньше минуты, чтобы увидеть главное: здесь не было жизни в привычном понимании — была инсценировка смерти от естественных причин. Инсценировка грубая, как первый блин, и одновременно тщательная, как работа человека, который боится улик, но не понимает, что такое улики на самом деле.

— Грызуны, — сказал из-за его спины стюард, молодой человек с лицом, которое не запоминалось через секунду после того, как отводил взгляд. Гражданин Магрибы или Эритреи, говоривший на ломаном английском с акцентом, который Волков не мог привязать ни к одной стране с определённостью. Вероятно — гражданин очередной крошечной республики с крутыми налогами и бумажными паспортами. — У стариков слабое сердце, а хантавирус… мы были в тропиках.

— Мы не были в тропиках, — ответил Волков, не оборачиваясь. Он продолжал изучать каюту, позволяя словам стюарда упасть на пол и рассыпаться там, как дешёвый порошок. — Мы шли от побережья Захиры вдоль пятнадцатой параллели. Были во влажных саваннах. Были у экватора ровно один день — и то на рейде, без высадки. А затем поднялись к берегам Инсмута. Архипелаг вечных туманов. Там холодно, сыро, но нет Sin Nombre — юго-западного штамма хантавируса. Вообще нет хантавируса в этих широтах, потому что нет основного переносчика — оленьего хомячка Peromyscus maniculatus. Грызуны Инсмута — эндемики, они не переносят этот штамм. Я проверял.

Он, конечно, не проверял. Он читал старый отчёт ВОЗ за позапрошлый год в планшете, когда «Эспера» только выходила из порта Пальмиры. Иногда случайное чтение спасает детектива от глупых ошибок — а иногда, как сейчас, подтверждает чутьё: здесь соврали с самого начала.

Волков прошёл в глубь каюты. Шаг. Пауза. Ещё шаг. Он наступал на те же места, на которые, судя по потёртостям ковролина, наступал ван дер Хейден. Две кровати: одна смятая — та, что ближе к иллюминатору, — вторая идеально застеленная, как в пустом отеле. Два шкафа. Два кресла. Два стакана на столике — один использованный, второй девственно чистый.

Супруга ван дер Хейдена, мадам Эльза ван дер Хейден, скончалась в транзитной зоне международного аэропорта Захиры шестнадцать дней назад. Сломанное сердце, сказали врачи пустынной федерации. Усталость от перелёта. Климат. Тромбоэмболия лёгочной артерии как осложнение длительного перелёта. Тело кремировали на месте — по законам Захиры, которые предписывают кремацию в течение двадцати четырёх часов при смерти в транзитной зоне, если покойный не является гражданином федерации.

Волков считал: это неудобно. Очень неудобно для тех, кто не хочет, чтобы тело исследовали.

II. Поиск грызунов

Он опустился на колени. Движение — медленное, с хрустом в суставах, напоминающим о возрасте, который Волков не любил вспоминать. Плинтус. Углы. Отодвинул мини-бар — тот самый маленький холодильник с замораживающей камерой, где два часа назад ещё можно было найти засохший сэндвич и бутылку местного пива «Инсмутское туманное».

Он внимательно осмотрел каждый сантиметр казённого пола. Карболовый запах бил в нос, но Волков нюхал не запах — он искал следы. Следы жизни, которая не должна была быть здесь, если верить официальной версии.

Ни помёта. Ни погрызенных упаковок. Ни жирных следов на проводке — гладкой, оплётка цела, без единой царапины. Ни доступа к продуктам: даже к паре засохших крекеров, оставленных на столике в открытой вакуумной упаковке, — к ним можно было подобраться только через столешницу, но крошки лежали ровно, без разброса.

Насекомые? Ни одного мёртвого таракана. Ни муравья. Ни даже мошки в светильнике — и это для корабля, который заходил в десяток портов за последний месяц, было странно. Корабли всегда имеют живность. Пассажиры приносят её в чемоданах, продукты привозят с берега, техники в трюмах создают экосистемы на стыке тёплых труб и холодных отсеков.

На «Эспере» не было живности. Никакой.

Волков выпрямился — спина заныла привычной болью, спутницей всех старых сыщиков — и посмотрел на вентиляционную решётку. Размером с ладонь взрослого мужчины. Десять на двенадцать сантиметров, овальная, алюминиевая. За ней — канал, ведущий в центральную систему климат-контроля.

— Чтобы мышь прошла в каюту, — сказал Волков, обращаясь уже не к стюарду, а к самому себе, потому что стюард не имел значения, — нужно отверстие минимум в полтора сантиметра в самом узком месте. Здесь — семь миллиметров. Пять, если учесть сетку-антимоскитку, прикрученную изнутри. И нет каналов от камбуза — вентиляция забирает воздух из технического коридора, где нет пищи. Абсолютно герметичный блок.

Он постучал по решётке ногтем. Звук был глухим — за ней не было пустоты.

— Значит, занесли с вещами, — стюард начинал нервничать. Его голос поднялся на полтона. — Чемодан, сумка, плед — мышь могла быть в вещах покойного.

— Тогда мы нашли бы следы дефекации внутри дорожной сумки, — терпеливо объяснил Волков, как объясняют прописные истины студентам-первокурсникам на кафедре криминалистики. — Грызуны не отличаются чистоплотностью. Они оставляют помёт каждые два-три часа. Если бы мышь провела в сумке хотя бы полдня — судя по времени между отплытием и смертью ван дер Хейдена, — были бы следы. Их нет.

Он подошёл к санузлу — крошечному закутку, где душевая кабина совмещалась с унитазом в один квадратный метр. Открыл дверцу. Осмотрел пол.

Нет даже протечек. Ни капли воды на полу. На корабле, который слегка покачивает даже в штиль, — это было почти неестественно.

Волков покачал головой.

— Тропические грызуны не летают и не исчезают. Они оставляют следы, которых здесь нет. Значит, их не было. Значит, причина смерти — не хантавирус.

Стюард молчал. Молчание говорило громче любых слов.

Волков вытащил из кармана дешёвую шариковую ручку с отколотым колпачком и бесшумно, как тать, поддел край ковролина у изголовья кровати. Сделал это быстро — не глядя, наощупь, — потому что знал: если убирали, то именно там будет то, что не смогли отмыть до конца.

Пятно. Старое. Засохшая биологическая жидкость — точно не кровь, цвет ржавого алюминия под люминесцентной лампой. Оно въелось в изнанку ковролина и даже немного в подложку — дешёвый поролон на клеевой основе. Промыли сверху, но не оторвали и не заменили.

Волков нюхать не стал — запах перебивался химией уборки, тот самый карболовый дух, который встретил его у порога.