Саша Игин – Акатизия (страница 4)

Даже с его уникальной интуицией не дано предугадать, какую пакость придумает жизнь для улучшения его жизни. Может поэтому Иван ревновал своих женщин к прошлому, а его женщины — к будущему. Хотя, с другой стороны, любовь — игра. Не нравится — не играй. А хочешь прыгнуть с моста — прыгай.

Глава 11. Госпожа Луцатто.

В 10:10 в кабинете Ивана Москвы началось совещание по бразильскому вопросу. Машенька Крайнева, менеджер-стажер информационного отдела, семь дней отслеживала в бразильской прессе все, что писали о футбольном клубе «Итуану». Ее ментором был Антон Изменников — «стойкий оловянный солдатик», проработавший в «Челфаке» более пяти лет.

Машенька заочно влюбилась в президента клуба Жуниньо Паулисту. Она знала, что сообщение о дислокации сборной России вызвало в городе небывалый ажиотаж. Она предоставила три стандартные папки «Челфака»: красную (фотоотчеты), желтую (информация из источников) и зеленую (аналитические справки).

— Да, серьезен, как никогда. К вечеру принесете справку на одну страничку. Проект считайте законченным.Все шло гладко, пока не прозвучал вопрос о размерах капель дождя в Бразилии. — Иван Саввич, вы это серьезно?

Машенька ощутила пустоту — как будто у нее отняли любимую игрушку. Она была благодарна старшей сестре Лине, журналистке «Комсомолки», которая подсказала ей вакансию. Ее французский и португальский произвели фурор на собеседовании. Весь коллектив влюбился в нее, и на жест Гулливера Бикилы (поднятые указательный и средний пальцы) ответил поднятыми большими пальцами вверх: «Жизнь!»

Но Машеньку беспокоила странная просьба сестры: писать ежедневные отчеты о происходящем в компании, о директорах, о проектах, о том, на чем зарабатываются деньги. С каждым днем вопросов становилось все больше. Их мать умерла, когда Машеньке было десять, и Лина заменила ей мать и отца. Машенька слушалась сестру во всем.

— Вы хорошо поработали. Я принимаю вас в компанию без ожидания испытательного срока. Зайдите к Гулливеру Бикиле.В конце рабочего дня, сделав все по стандартам, Машенька вдруг вспомнила благодарность шефа:

Она заулыбалась: «Она в команде». Это деньги. И ей просто нравилась атмосфера в компании. Нравился шеф, Ванечка Москва.

Она четко помнила: шефа заинтересовали снимки знаменитого австрийского бегуна Алекса Шистера. На всех фотографиях рядом с ним находилась его спонсор — владелица крупнейшего интернет-магазина детской одежды госпожа Арсеньева С.А. В прошлом сама известная бегунья, она сверкнула на небосклоне марафонского бега, как комета Галлея, и исчезла. Ходили грязные слухи о ее связи с тренером — напоминающие роман «Лолита». Затем все стихло. Растворилось. Превратилось в ничто.

— Иван Саввич, это Ника.В 10:50 прозвучал зуммер внутренней связи. — Что у нас, Антонина Сергеевна? — Иван Саввич, Чук утверждает, что девушка, которую он привел, вы вызвали ее на прием. — Какая девушка? Передайте трубку Дмитрию.

— Иван Саввич, к вам на прием госпожа Луцатто, Вереника Арьевна.Шум борьбы. Тишина. Через несколько секунд — ровный голос пресс-секретаря:

Машенька испуганно вздрогнула. Позже, прокручивая совещание как кинопленку, она убедила себя: «Кто-кто-кто?» — они вскрикнули одновременно.

Оба.

Часть III. Причинно-следственный коллапс (1995-2014).

Глава 12. Теорема неверной выборки

Гулливер любил отца так, как планета любит своё выгоревшее солнце — на орбите гравитации, которую невозможно отменить, даже когда источник тепла уже покинул систему. Их конфликт был лишь оптической иллюзией, бликом на поверхности раздела сред. Истинная природа их связи лежала в области квантовой запутанности: изменение состояния одного мгновенно отражалось на другом, независимо от расстояния.

Первого февраля 1995 года, когда Гулливер извлёк из почтового ящика серый прямоугольник с синей печатью, его вегетативная нервная система зафиксировала аномалию. Это была не тревога. Это был сбой прогноза. Повестка из военкомата, подписанная военным комиссаром, представляла собой когнитивный диссонанс, материализованный в типографской форме. В графе «причина» значилось: для отправки к месту прохождения военной службы. Система дала сбой.

Гулливер, как истинный продукт Просвещения, попытался восстановить причинно-следственную связь через телефонный разговор. Старший лейтенант Разуваев на том конце провода объяснил коллапс реальности просто: компьютер тайваньской сборки перепутал когорты рождения — 1945–1955 вместо 1985–1987. Шесть тысяч граждан Головинского района получили приглашение вернуться в армию страны, которой больше не существовало. Это была ошибка калибровки, не более.

— Ничего не надо предпринимать, — устало повторил лейтенант. — Ходите на работу, смотрите на Луну. Оставьте повестку как реликвию.

Гулливер положил трубку. Он ещё не знал, что этот серый клочок бумаги окажется первым предупреждением о фундаментальной нестабильности его собственной вселенной. Через семь дней в тот же ящик упадёт письмо с извинениями. Но человек, которому оно адресовалось, уже перейдёт горизонт событий.

Гулливер решил отнести повестку отцу сам. Потом передумал. Страх остаться один на один с Арье Имануэльевичем был не психологическим, а термодинамическим: он боялся невыносимого тепла, которое исходило от отца, когда они оказывались в замкнутом пространстве. Он позвал Ивана Москву — единственного человека, способного выступать нейтральным наблюдателем в системах с высоким уровнем энтропии.

Они ждали на бульваре Матроса Железняка. Гулливер любил этот бульвар с той же безнадёжной нежностью, с какой космолог любит реликтовое излучение — за то, что оно помнит начало. Летом время текло здесь как вязкая среда, замедляя старение. Осенью холодные дожди ускоряли невидимое течение, и густые туманы растворяли в небытии купола храма Святого Георгия Победоносца, словно стирая объект с карты реальности. Гулливер приходил сюда прощаться с уходящими сезонами. Он не знал, что скоро ему придётся учиться прощаться по-другому.

Отец появился через полчаса — помолодевший, с хорошей стрижкой и цветами в газете. Он шёл широким шагом человека, который спешит не от холода, а от внутреннего двигателя, разогнанного до критической скорости.

— Стой. Не нравится мне это.Гулливер не пошёл к нему. Он поднял воротник куртки и сказал Ивану:

Через секунду после того, как Арье Имануэльевич вошёл в подъезд, туда же вошли двое в чёрных кожаных куртках. Один в мотоциклетном шлеме, другой — с усами и в очках, похожий на ходячую ошибку кастинга. На улице, у чёрного BMW с двигателем в 350 лошадиных сил, из динамиков всё ещё звучал шансон. Гулливер не любил шансон. Иван воспринимал его как фоновый шум — нейтральную среду обитания городской фауны.

Почему эти двое не вписывались в пейзаж уютного московского двора, они поняли только сейчас. Но поняли слишком поздно — для того, чтобы что-то изменить, но достаточно рано, чтобы запомнить навсегда.

Глава 13. Волновая природа аннигиляции

Собственно говоря, отец Гулливера не мог не умереть. Иван Москва поставил этот диагноз за секунду до того, как Арье Имануэльевич исчез за дверью подъезда. Иван обладал способностью, которую никто из них не решался назвать даром: он видел смерть.

Не метафору. Не образ. Не философскую категорию.

— Бирюзового, Ванечка. Как лазоревое небо.Он видел голубоватую светящуюся волну, которая проходила по телу человека в момент, когда жизнь покидала его. Впервые это случилось на школьных каникулах в селе Поваровка, когда умирала мамина бабушка. Иван тогда спросил: — Бабушка, а ангел какого цвета?

Теперь, спустя годы, Иван знал: это был не ангел. Это был чистый физический процесс, фазовый переход второго рода, при котором биологическая материя теряет когерентность. Голубая лента скользила по телу, вымывая жизнь, как волна вымывает песок из береговой линии. После её прохождения организм переставал функционировать — не потому, что сломался, а потому, что перестал быть системой.

Иван видел пути следования этой волны. Но не знал, как их заблокировать. Как превратить смерть в продолжение жизни. Можно ли спорить с самой матерью-природой? Человечество только и может, что создавать запреты на смерть в определённых местах — священный остров Делос, Вестминстерский дворец, где умершего хоронят за счёт короля. Люди ведут себя так, будто смерть — это нарушение общественного порядка, а не фундаментальный закон вселенной.

Иван дрожал от мыслей, роем теснившихся в его голове. Лишь те счастливчики, кому хоть раз случилось быть на краю смерти, знают главное: умереть — значит родиться заново. Не сегодня. Завтра. Или через миллиард лет в другой звёздной системе.

— Гуля, твой отец сейчас умрёт, — произнёс он спокойным голосом.Когда Арье Имануэльевич вошёл в подъезд, Иван увидел знакомое голубое свечение. Волна уже начала движение.

И сорвался с места.

Гулливер замешкался. Всего на секунду. Этой секунды хватило, чтобы реальность необратимо изменилась.

Он ворвался в подъезд следом за Иваном, влетел в него на скорости, и они оба повалились на цементный пол. Арье Имануэльевич уже лежал в луже — неизвестно откуда взявшейся воде, смешанной с мочой и чем-то ещё. Человек в шлеме поддерживал его за руки. Человек с усами вкалывал шприц в шею.