Саша Игин – Акатизия (страница 5)

— Всем стоять! Буду стрелять на поражение!Гулливер выхватил из кармана чёрную авторучку, направил её на незнакомцев и закричал голосом, которого сам от себя не ожидал:

Незнакомцы отпустили тело. Оно плюхнулось в лужу с глухим звуком — тем самым, который издаёт мясо, падающее на мокрый бетон. Нападавшие что-то быстро проговорили про «юных химиков» и «нарика, которому стало плохо», и так же быстро исчезли за дверью.

— Я не только обоссался, — прошептал он. — Я ещё и обосрался от страха. А подыхаю, как последняя подзаборная шлюха. А думал, это будет среди полевых цветов…Арье Имануэльевич открыл глаза. Он ещё был жив — голубая волна прошла не до конца.

Он попытался привстать, опираясь на локти, и рухнул лицом в лужу. В его шее торчал шприц, раскачиваясь из стороны в сторону — смешно и жутко одновременно, как в кинокомедии, которой никто не смеялся.

Гулливер выдернул шприц. Наполовину полный. И выбежал на улицу.

Он не знал, что бежит к мотоциклу. Он знал только одно: сейчас он — уиппет. Самая быстрая и хитрая борзая в мире. И он должен победить.

Глава 14. Амбидекстр и точка бифуркации

Бег — самая естественная реакция человеческого организма на стресс. Два варианта: схватить каменный топор или сбежать. Гулливер выбрал бег. Но не от врага — к нему.

Мотоцикл уже выруливал со двора, вливаясь в автомобильный поток. Чёрный BMW с 350 лошадьми под капотом. Гулливер бежал за ним, не чувствуя ног, не слыша собственного дыхания. В его голове проносились обрывки воспоминаний: отец на Центральном ипподроме, квадратная коробочка пломбира в бумажной обёртке, программка бегов, которую он совал в руки сыну, и долгие скандалы на кухне — мама Ализа кричит, отец молчит, потому что проиграл всё до копейки на тотализаторе.

Гулливер не любил лошадиные бега. Слишком многое зависело от жокеев — этих маленьких, обветренных существ с детскими телами и старыми лицами. Но он обожал бега борзых. Особенно уиппетов — «беговых машинок», которые не договариваются с хозяином, не поддаются и не сдаются. Они бегут только против себя. И выигрывают хитростью.

Сегодня Гулливер был уиппетом.

На светофоре он догнал мотоцикл. Крадучись подбежал сзади. Не раздумывая, вонзил шприц — тот самый, наполовину полный — в спину человеку в мотоциклетном шлеме. Нажал на поршень. Выдавил остатки жидкости до конца.

Человек взвыл. Дёрнулся. Шприц сломался, три четверти иглы осталось в теле.

— Я тебя кончу, паскуда!На крик обернулся водитель — странный субъект с усами, который почему-то оказался без очков. Он провёл пальцем от уха до уху и прокричал:

— Они тебя запомнят!Затем тем же пальцем ткнул себя в левый глаз, потом в правый:

Гулливер посмотрел на него спокойно. Переложил обломок шприца из левой руки в правую и метнул в лицо кричащему.

Мало кто знал, что Гулливер владел двумя руками одинаково. Мама Ализа считала эту способность ущербной и заставляла молчать о ней. Она пыталась отучить его держать вилку в левой руке, но сдалась. Её вводил в ступор его почерк Леонардо — который можно было прочитать только в зеркале. А в четыре года на собеседовании в школе Гулливер написал мелом на доске: «Мне четыре года. Я хожу в детский сад. Я мечтаю учиться в школе». Левой рукой — левый угол. Потом переложил мел в правую и закончил в правом углу, не сходя с места.

Мама Ализа махнула рукой: «Неисправимый».

Шприц, вылетевший из правой тренированной руки, попал точно в глазное яблоко водителя. Крик раздался на всю улицу. В этот момент на светофоре загорелся зелёный. Мотоцикл взревел и скрылся за поворотом, увозя на себе двух убийц и одну иглу, оставшуюся в теле.

— Может быть, воздушная эмболия. Может быть, медленная отрава. Но причина есть. Мы просто о ней пока не знаем.В милиции усталый капитан сообщил: отец покалечен инъекцией неизвестного препарата. Первая экспертиза показала сердечную недостаточность. Врач отказался подписывать протокол — настолько не был уверен. Позже назначили вторую экспертизу. Отчим, дядя Игорь, сказал Гулливеру:

Мама Ализа молчала. Она после того дня закурила. И выбегала в подъезд каждый час.

Она закурила за три часа до нападения на Арье Имануэльевича.

Глава 15. Паллиативная вселенная

Каждую секунду, минуту и час Гулливер дёргался от звонков. Состояние отца ухудшалось по экспоненте: отказ зрения, слуха, речи, памяти. За этим следовал отказ всего остального — как при коллапсе волновой функции, когда система теряет когерентность и распадается на отдельные, больше не связанные частицы.

Из университета пришло извещение: срочно принести обоснование темы кандидатской диссертации. Заседание кафедры назначено на 13 февраля 1995 года.

Дежавю. Опять срочное движение на Большую Сухаревскую. Сразу из университета — в Склифосовского.

В отделении интенсивной терапии пахло специфически — не сильно, но от этого запаха сразу становилось страшно. Гулливер подошёл к отцу. Арье Имануэльевич был на аппарате искусственного дыхания, в сознании, но не говорил и не двигался. Жили только глаза.

Гулливер принёс распечатанный алфавит на листе А4. Начал водить ручкой по буквам, всматриваясь в отцовские зрачки. Долго вёл до буквы «м». Второй шаг — быстрый. Буква «а».

— Мама Ализа? — спросил Гулливер.

Отец моргнул.

— Я приведу её.

Отец закрыл глаза. По щекам потекли слёзы. Гулливер тоже заплакал, потом устыдился, вытер глаза большим шёлковым платком.

— Он мне не родной, — говорила она. — И там эта… псица в очках.Он звал мать проведать отца. Она не шла.

Он объяснял: у него договорённость. Он звонит Стеле Аркадьевне, предупреждает, что придёт, и когда появляется — её нет. Потом Стелы Аркадьевны не стало — она в роддоме, на сохранении. Мама Ализа всё равно не шла.

— Мы сделаем всё, чтобы он не испытывал страданий. Но ничего, кроме паллиативной терапии, предложить не можем.К ночи дыхание стабилизировалось. Трубки вынули. Утром — обычная палата, обход врачей. Лица нерадостные.

Сколько раз за эти три дня врачи говорили «ничего больше не можем», Гулливер уже не помнил. Разнились только сроки: сначала «дни», потом «часы», потом «вот-вот». Арье Имануэльевич опровергал все прогнозы — раз за разом, как упрямая частица, отказывающаяся подчиняться статистике. Доказывал свою уникальность даже в способе умирания.

Первый случай в истории российской криминалистики за всю её короткую доблестную историю.

— Ваш папа умер, — сказала медсестра.

Она передала ему сложенный конвертиком лист бумаги и связку ключей. Чужой рукой было написано:

«Гулливер, забери из квартиры стакан и картину. Остальное расскажет Стела Аркадьевна. Твой отец, Луццато А.И.»

Гулливер сидел в холле и смотрел телевизор. Там весёлый Карлсон лечился вареньем и, когда оно заканчивалось, вылечивался. Сплошное волшебство.

В реальности волшебства не оказалось.

Коридор был длинным — может, поэтому врачи отправили Гулливера подальше, боялись, что Арье Имануэльевич будет громко умирать. Так принято: в первую очередь уводят детей. Считается, что они могут испугаться. Считается, что взрослые не боятся.

Арье Имануэльевич никогда ничего не боялся. Слово «страх» для него не существовало. Он называл себя бесстрашным, как эскадренный миноносец Российского Императорского флота типа «Кит». Никто не знал, что это за зверь, но в его устах это звучало красиво и внушительно.

Гулливер думал: в тот вечер, когда он смотрел мультики в холле, отец продолжал гнуть свою линию. Старался сдержаться и не показывать, что за выспренними словами скрывается страх. Страх одиночества наедине со смертью. Вас вроде двое — ты и она, но ты не считаешь её своей подругой.

Невыключенный свет настольной лампы, незнакомые люди в белых халатах, свежие простыни, пожелтевшие простыни, запах лекарств и уколов, сон — единственный способ забыться — всё это было страхом.Странная боль в теле — вот страх. Худоба, которой не было два дня назад — вот страх. Говорящие глаза — «я сегодня полежу» — а после уже не встать — вот страх.

Всем страшно. Все подвержены.

Тогда-то Гулливер и сказал себе: он сделает всё для другого мальчика, который будет смотреть мультик про добрых героев. Чтобы тот поверил: в реальности тоже есть немного волшебства.

Глава 16. Принцип дополнительности Луццато

После похорон Гулливер часто вспоминал их споры — те, что велись в его комнате, куда отец приходил по вечерам «устанавливать дипломатические отношения». Участвовал и Иван Москва, который любил задерживаться до вечернего чая со слоёными трубочками с белковым кремом. Рецепт «Трубочек Луццато» передавался в семье из поколения в поколение. Хранителем секрета обязательно должен быть мужчина. Секрет заключался в сиропе.

Гулливер надевал высокий поварской колпак и начинал кухонное волшебство. Иван подсмеивался, но аппетит это не отражало: он съедал пять-шесть трубочек и всегда хвалил чай с чабрецом, который заваривал Арье Имануэльевич.

Сироп варился на среднем огне ровно пятнадцать-двадцать минут. Готовность проверялась вилкой и стаканом с холодной водой: если шарик на дне схватывался — сироп готов. Если он твёрдый — сироп переварен, и всё начиналось заново. Никогда, за всё время приготовления, семья не использовала переваренный сироп. Если бы это случилось, «мир Луццато» рухнул бы, погребя под собой все традиции.