Сарина Боуэн – Год наших падений (ЛП) (страница 3)

Мам, смотри, здесь нет лестниц!

Кори

На следующее утро начинались занятия. Вооружившись своей особой копией Карты Кампуса Для Маломобильных Студентов, я поехала по солнышку к департаменту математики. Как и было обещано, с западной стороны здания имелся отвечающий всем требованиям пандус и широкие двери.

Так что математика была пусть и не воодушевляющей, но доступной.

Следующим предметом была экономика — курс, который предложил мне отец. «Я всегда мечтал побольше разбираться в деньгах», — признался он в один из редких мгновений сожалений о прошлом. «Я попросил твоего брата дать экономике шанс, и ему понравилось. Мне бы хотелось, чтобы и ты тоже попробовала». Это был сильный ход в наших переговорах, поскольку я разыграла карту Старшего Брата в своих собственных корыстных целях. Моим нокаутирующим ударом во время жарких дискуссий о том, куда мне следует поступить, было вот что: «В Хакнессе учился Дэмьен, значит там буду учиться и я». Моим родителям не хватило духу посмотреть в глаза своей дочери-инвалидке и ответить ей «нет».

Они уступили, а я, чтобы порадовать папу, записалась на один семестр микроэкономики. Что бы это ни значило. И теперь меня ждали страшно скучные понедельники, среды и пятницы — с математикой и экономикой по утрам.

***

Лекции по экономике проходили в аудитории огромных размеров, заставленной тесными рядами древних дубовых сидений. Поскольку специального места для инвалидов тут предусмотрено не было, я доехала задним ходом до дальней стены и остановилась рядом с парой старых разномастных стульев.

Минутой позже кто-то тяжело плюхнулся на стул рядом со мной. Скосив глаза вправо, я увидела загорелое и мускулистое предплечье вкупе с деревянными костылями.

Похоже, это прибыл мой красавчик-сосед.

Моя маленькая пернатая фея надежды проснулась и шепнула мне на ухо: экономика только что стала куда интереснее.

Хартли со стоном кинул рюкзак на пол перед собой и уложил на него свой гипс. Потом привалился затылком к стене позади нас и сказал:

— Пристрели меня, Каллахан. Ну почему я записался на курс так далеко от МакЭррина?

— Ты всегда можешь вызвать калекомобиль, — предложила я.

Он повернул подбородок, и его шоколадно-коричневые глаза затянули меня в свое гравитационное поле.

— Что-что?

Я не сразу сообразила, что только что брякнула. Калекомобиль. Точно.

— Здесь есть микроавтобус. — Я дала ему свою карту кампуса. — Звонишь им заранее, и они отвозят тебя на занятия.

— Кто же знал. — Хмурясь, Хартли уставился в карту. — Ты им пользуешься?

— Тебе честно? Я скорее приклею себе на лоб большую красную Л, чем вызову этот микроавтобус. — Я показала пальцами универсальный знак слова «лузер», и Хартли фыркнул от смеха. У него на щеке опять появилась ямочка, и мне пришлось подавить порыв протянуть к его лицу руку и коснуться этой ямочки пальцем.

В этот самый момент к Хартли подсела худая девчонка с прямыми черными волосами и в очках на поллица.

— Прошу прощения, — сказал он, повернувшись к ней, — но этот ряд предназначен только для инвалидов.

Она огромными глазами уставилась на него, а потом соскочила со стула и, словно испуганный заяц, понеслась по проходу к другому свободному месту.

— Я, между прочим, знаю, что ты пошутил, — сказала я, глядя ей вслед.

— Серьезно? — Хартли одарил меня новой улыбкой, такой лукавой и теплой, что я не смогла отвернуться, а потом, когда преподаватель начал постукивать по микрофону, шлепнул себе на коленки тетрадь.

Профессор Румпель выглядел на сто девять лет плюс-минус десять.

— Класс, — начал он, — об экономике говорят чистую правду. Ответ на любой вопрос в любом тесте один: спрос и предложение. — Старичок издал придушенное фырчанье в микрофон.

Хартли наклонился ко мне и прошептал:

— Думаю, это задумывалось как шутка.

От его близости моему лицу стало жарко.

— Мы попали, — шепотом ответила я.

Но, говоря по правде, я имела в виду только себя.

***

После занятия у Хартли зазвонил телефон, так что я по-дружески помахала ему и выехала из аудитории в одиночестве. А потом, проконсультировавшись со своей верной инвалидной картой, направилась к самой большой столовой на территории кампуса. Она была построена в тридцатых годах и когда-то вмещала в себя всех учащихся. Я медленно заехала в переполненное помещение. Передо мной уходило вдаль около сотни столов. Чтобы понять, куда ехать дальше, мне пришлось посмотреть, в какую сторону движется основная толпа.

Студенты шли мимо меня к одной из стен помещения. И я, лавируя между столами, поехала к чему-то, что выглядело как очередь. Сдвинувшись вперед, чтобы прочитать написанное мелом меню, я нечаянно наткнулась на девушку, которая стояла передо мной. Она круто развернулась с выражением раздражения на лице, но потом опустила глаза и поняла, что ее стукнуло.

— Извини! — произнесла она торопливо.

Моему лицу стало горячо.

— Извини, — отозвалась я эхом. За что она просит прощения? Это ведь я, балда, наехала на нее.

Странно, но когда ты сидишь в инвалидной коляске, то люди, в которых ты врежешься — даже если ты отдавишь им ногу, — в девяти случаях из десяти обязательно извинятся. Это было так нелогично и еще почему-то выводило меня из себя.

Я нашла конец очереди. Но потом заметила, что у всех, кто там стоял, были подносы и столовые приборы. Выкатив себя из очереди, я нашла подносы и вилки с ножами, после чего снова вернулась в конец. Находиться в очереди в инвалидной коляске значило иметь на уровне глаз чужие зады. Именно так выглядел мир, когда мне было семь лет.

Хартли

Клянусь богом, если б у типа, который делал мне сэндвич, были связаны руки, он и тогда не смог бы двигаться медленней. Я стоял там с пульсирующей болью в лодыжке и дрожью в здоровой ноге, и к тому времени, как он передал мне тарелку, думал, что вот-вот вырублюсь.

— Спасибо, — сказал я. Взял правой рукой тарелку, потом зажал подмышкой правый костыль и попытался было, не держась за ручку, пойти, но потерял равновесие и, чтобы остаться в вертикальном положении, прислонился к витрине. Мой костыль со стуком брякнулся на пол.

Облом. Хорошо, хоть сэндвич не катапультировался с тарелки.

— Привет хромоногим! — раздался голос у меня за спиной.

Я обернулся, но Кори нашел не сразу, потому что высматривал кого-то одного с собой роста. Спустя неловкое мгновение я опустил глаза и увидел ее.

— Каллахан, — сказал я. — Ты видела мой изящный маневр?

Она с улыбкой забрала у меня тарелку и поставила ее себе на поднос.

— Не убивай себя во имя… — она посмотрела в тарелку, — хлеба с индейкой. Я могу понести его вместо тебя, если ты возьмешь мне такой же.

— Спасибо, — вздохнул я. Отпрыгнул на одной ноге в сторону и стал ждать, когда все тот же медлительный тип слепит ей сэндвич на ланч.

***

Спустя несколько часов (я могу немного преувеличивать) на нашем подносе оказались два сэндвича, чипсы, печенье, мое молоко и ее диет-кола.

— Кажется, я вижу свободный столик вон там, в соседнем штате, — пробурчал я и заковылял вперед.

Кори тоже подвезла свою попку к столу, где я расчистил для нее парковочное место, убрав с дороги тяжелые деревянные стулья, а потом рухнул на стул и сам.

— Господи боже мой. — Я уткнулся в ладони лбом. — Это заняло всего-навсего в семь раз больше времени, чем должно.

Кори передала мне мою тарелку.

— Ты совсем недавно травмировался, да? — спросила она, забирая с подноса свой сэндвич.

— Так заметно? Неделю назад на предсезонных сборах в хоккейном лагере.

— В хоккейном? — На ее лице появилось странное выражение.

— Ну… Видишь ли, я сломал ногу не на игре — так оно, по крайней мере, было бы не особенно тупо. Но я сломал ее, упав на скалодроме.

У нее отвисла челюсть.

— Порвались веревки?

Не совсем.

— Возможно, веревок там не было. И еще, возможно, было два часа ночи. — Я поморщился, потому что было нисколько не весело рассказывать симпатичной девчонке о том, какой ты идиот. — И я, возможно, был пьян.

— Упс. Значит, ты даже не можешь сказать людям, что стал жертвой неудачного силового приема?