Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 75)

Заведение и правда стало укрытием. Розовые стены меня успокоили, и я, наконец ощутив облегчение, удобно устроился за столиком в самой глубине. К счастью, кроме меня, в кафе было всего два-три человека. Прихлёбывая какао, я, по своему обыкновению, закурил сигарету. От неё поднималась струйка дыма, голубоватая на фоне розовой стены, – и это нежное сочетание цветов было приятно глазу. Но через некоторое время я увидел на стене слева портрет Наполеона, и мне вновь стало тревожно. Ещё будучи школьником, Наполеон написал в тетради по географии, на последней странице: «Святая Елена, маленький остров». Возможно, это было, как говорят в таких случаях, простое совпадение, но сам Наполеон, думая об этом позднее, наверняка испытывал ужас…

Не сводя глаз с Наполеона, я задумался о своих рассказах. В первую очередь мне вспомнились некоторые фразы из «Слов пигмея» (особенно слова «Человеческая жизнь больше похожа на ад, чем сам Ад»); потом – судьба художника по имени Ёсихидэ – главного героя рассказа «Муки ада». Потом… Продолжая курить сигарету, я оглядел кафе, чтобы хоть как-то отвлечься от этих воспоминаний. С тех пор, как я здесь укрылся, не прошло и пяти минут – а меж тем, кафе теперь выглядело совершенно иначе. Больше всего меня раздражало, что отделанные под красное дерево столы и стулья совершенно не сочетались с розовыми стенами. Испугавшись, что вот-вот вновь погружусь в пучину невидимых постороннему взгляду мук, я бросил на стол серебряную монету и поспешил прочь.

– Постойте-ка, с вас двадцать сэн!

Оказалось, что монета, которую я оставил, была медной.

Пристыженный, я зашагал в одиночестве по улице; мне вдруг вспомнился дом, оставшийся далеко, в сосновом лесу. Не дом моих приёмных родителей в пригороде Токио, а тот, что я снял для моей собственной семьи. Я прожил там около десяти лет, но в силу некоторых обстоятельств принял опрометчивое решение вернуться к родителям. Так я вновь превратился в раба, тирана и беспомощного эгоиста.

Было уже около десяти вечера, когда я вернулся в отель, в котором жил. Я так долго бродил пешком, что, не в силах дойти до комнаты, задержался в холле, опустившись в кресло перед камином, где тлели толстые поленья. Я задумался над большой работой, которую планировал: цикл из тридцати с лишним рассказов, выстроенных в хронологическом порядке, от правления императрицы Суйко до эпохи Мэйдзи[146], о простых людях, живших в каждую из эпох. Глядя на искры пламени, я вспомнил бронзовую статую перед императорским дворцом: воин в доспехах, само воплощение верности, с величественным видом восседающий на лошади. Но ведь те, кто был его врагами[147]…

– Глазам не верю!

Я вновь вернулся из далёкого прошлого в окружающую реальность. Вот так встреча – рядом со мной был мой старший товарищ, скульптор, как всегда одетый в бархатный пиджак, с короткой остроконечной бородкой. Поднявшись с места, я пожал протянутую им руку (сам я не привык к подобным приветствиям, но решил подыграть ему, прожившему полжизни в Париже и Берлине); ладонь его оказалась странно влажной, будто кожа рептилии.

– Ты здесь остановился?

– Да…

– Приехал работать?

– Да, и работать тоже.

Он пристально, будто сыщик, посмотрел мне в лицо.

– Может, зайдёшь ко мне в номер, поговорим? – спросил я из чувства противоречия (это была одна из моих дурных привычек – при том, что настоящей смелости мне недоставало, я постоянно делал всё наперекор).

– А где твой номер? – спросил он с улыбкой.

Мы, чуть ли не в обнимку, как лучшие друзья, прошли мимо негромко беседовавших иностранцев и добрались до моей комнаты. Войдя в комнату, он уселся в кресло спиной к зеркалу, и мы погрузились в разговоры о самых разных вещах. Самых разных? На самом деле мы говорили в основном о женщинах. Я, конечно, уже был обречён на ад в расплату за свои грехи, но именно поэтому разговоры о пороке в конце концов повергли меня в уныние. Я как будто бы стал вдруг пуританином и принялся безжалостно издеваться над женщинами.

– А вспомни губы С. Она ими стольких перецеловала… – Я замолчал, вглядываясь в отражение его спины в зеркале. Под ухом у него был наклеен жёлтый пластырь.

– Стольких перецеловала?

– Ну, мне кажется, она такая.

Мой собеседник лишь улыбался и кивал. Я чувствовал, что он нарочно слушает меня так внимательно – стремится выведать секреты. Тем не менее, разговор продолжал крутиться вокруг женщин. Я не столько злился на собеседника, сколько стыдился собственной слабости, и это не могло меня не угнетать.

Наконец он ушёл, и я, улёгшись на кровать, взялся за «Путь в ночном мраке»[148]. Читать про внутреннюю борьбу главного героя было мучительно. По сравнению с ним я чувствовал себя таким дураком, что из глаз у меня брызнули слёзы. Они принесли облегчение – но ненадолго. Правым глазом я вновь видел полупрозрачные шестерёнки. Они вращались, постепенно умножаясь. Я испугался, что вслед за ними опять придёт головная боль, сунул книгу под подушки, и, приняв восемьсот миллиграммов веронала, решил, что попытаюсь заснуть.

Приснился мне какой-то бассейн, в котором плавали и ныряли дети – девочки и мальчики. Я отвернулся от него и зашагал прочь к сосновому лесу. Тут кто-то окликнул меня из-за спины: «Дорогой!» Обернувшись, я обнаружил у бассейна свою жену. Меня тут же пронзило острое раскаяние.

– Дорогой, а полотенце?

– Полотенце не нужно. Присмотри за детьми.

Я двинулся дальше. В какой-то момент оказалось, что я иду по перрону. Кажется, это была станция где-то в сельской местности, с длинной живой изгородью вдоль платформы. Там же стояли студент по имени Х. и пожилая женщина. Увидев меня, они подошли ко мне и заговорили наперебой:

– Сильный был пожар.

– Мне едва удалось спастись.

Мне казалось, что эту пожилую женщину я уже где-то видел, а разговаривая с ней, я чувствовал приятное волнение. К платформе, дымя, бесшумно подъехал поезд. Я сел в него один и двинулся между полками по проходу, завешанному с обеих сторон белой тканью. На одной из полок лицом ко мне лежала обнажённая женщина, похожая на мумию. Это вновь была моя богиня возмездия – одна сумасшедшая[149]…

Проснувшись, я моментально спрыгнул с кровати. Комната была по-прежнему ярко освещена электрическим светом, но откуда-то слышалось хлопанье крыльев и крысиная возня. Я открыл дверь, вышел в коридор и поспешил к камину, где сидел до этого. Там я вновь опустился в кресло, глядя на догорающий огонь. Коридорный в белой униформе подошёл подкинуть дров.

– Который час?

– Около половины третьего.

В углу фойе, однако же, сидела женщина – судя по виду, американка, – и читала книгу. На ней было зелёное платье – я видел это даже издалека. Почему-то мне показалось, что я в безопасности, и я решил дождаться рассвета. Как старик, после долгих лет болезни тихо ожидающий смерти…

Я наконец дописал у себя в номере рассказ и собирался отправить его в журнал. Конечно, гонорара за рукопись не хватило бы даже на то, чтобы покрыть недельное проживание в отеле. Тем не менее, я был доволен, что закончил работу, и решил пойти в известный мне книжный магазин на Гиндзе в поисках чего-нибудь, что меня подбодрит.

На асфальте под лучами зимнего солнца были разбросаны клочки бумаги, похожие на лепестки роз, возможно, то была игра света. Я почувствовал, что мироздание ко мне благосклонно, и вошёл в книжный. Внутри обстановка тоже была приятнее, чем обычно. Правда, меня несколько беспокоила девочка в очках, которая разговаривала о чём-то с продавцом. Тем не менее, я – вспоминая похожие на лепестки розы бумажки на мостовой – решил купить «Диалоги с Анатолем Франсом» и сборник писем Проспера Мериме.

С двумя этими книгами в руках я зашёл в кафе. Там я присел за столик в самой глубине, ожидая, пока мне принесут кофе. Напротив сидели мужчина и женщина – видимо, мать и сын; сын как две капли воды походил на меня, только младше. Эти двое разговаривали, склонившись друг к другу, словно любовники. Понаблюдав за ними, я начал замечать: как минимум, сын осознаёт, что служит для матери источником эротических ощущений. Наверное, это было то самое избирательное сродство[150], хорошо знакомое и мне, – и одновременно пример проявления воли, которая превращает наш мир в ад. Однако… боясь, что меня вновь затянет в пучину мучительных переживаний, я принялся за письма Мериме – благо, тут подоспел и кофе. Как и проза этого автора, письма были пересыпаны блестящими остротами; афоризмы укрепили мой дух, будто броня. (То, что я так легко поддаюсь чужому влиянию, – ещё одно из моих слабых мест). Преисполнившись готовности встретиться с любыми испытаниями, я допил кофе и решительно вышел из кафе.

Я шёл по улице, заглядывая в витрины. В окне багетной мастерской висел портрет Бетховена: классический образ гения с взъерошенными волосами. При виде его я невольно развеселился…

Вскоре я неожиданно столкнулся со старым школьным другом – профессором прикладной химии в университете. Он нёс большой портфель, один глаз сильно покраснел.

– Что у тебе с глазом?

– С этим? Просто конъюнктивит.

Я вспомнил, что вот уже лет пятнадцать, как, стоит мне ощутить то самое «избирательное сродство» – и у меня тоже начинается конъюнктивит. Говорить об этом я не стал. Он похлопал меня по плечу, и мы принялись вспоминать наших общих друзей. За разговором он повёл меня пить кофе.