Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 74)
– Простите, что обращаюсь к вам на улице…
Передо мной был парень лет двадцати двух – двадцати трёх, в форме с золотыми пуговицами. Я молча поглядел на него, отметив родинку на носу слева. Он снял картуз и, робея, продолжал:
– Вы ведь господин А.?
– Да.
– Мне так показалось, поэтому…
– Я могу вам чем-то помочь?
– Нет-нет, я просто хотел познакомиться с вами. Сэнсэй, я ваш преданный поклонник…
Я слегка приподнял шляпу и прошагал мимо. «Сэнсэй» было словом, которого я тогда страшился больше любых других. Я был уверен, что повинен во всех возможных грехах – а меня почему-то продолжали называть «сэнсэй». Мне чудилась в этом чья-то издёвка. Чья-то? Но я был материалистом и не верил ни во что сверхъестественное. Лишь два-три месяца назад в журнале, который печатал мой друг, опубликовали мои же слова: «У меня нет совести – особенно в искусстве. У меня есть только нервы».
Сестра с тремя детьми нашла приют в бараке за пустырём. Внутри, в оклеенной коричневой бумагой комнате, было, казалось, ещё холоднее, чем снаружи. Мы разговаривали, держа руки над жаровней. Муж сестры Н., мужчина крепкий, всегда инстинктивно презирал такого заморыша, как я. К тому же он заявлял, что моя писанина аморальна. Я же всегда смотрел на него свысока и ни разу не говорил с ним откровенно. Теперь, беседуя с сестрой, я осознал, что он, как и я, оказался в аду. Сестра сказала, что он даже видел наяву призрака в спальном вагоне поезда, но я закурил сигарету и постарался держаться темы денег.
– Раз такое дело, думаю всё продавать.
– Понимаю. За пишущую машинку, наверное, удастся сколько-то выручить…
– И ещё картины есть.
– Кстати, а портрет Н. тоже будешь продавать? Ведь это…
Я посмотрел на рисунок без рамы, висевший на стене барака, и почувствовал, что не могу говорить о нём, как ни в чём не бывало. Мне рассказали, что лицо зятя превратилось в кровавое месиво, так что различить можно было только усы. Кровь стыла в жилах от одного описания – но дело в том, что на портрете, напротив, лицо было прекрасно выписано, и лишь усы казались нарисованными небрежно. Я решил, что это игра света, и попытался рассмотреть изображение с разных сторон.
– Что ты делаешь?
– Ничего. …Тут на портрете вокруг рта…
– Просто усы слишком тонкие, – ответила, обернувшись, сестра, будто ничего не замечая.
Значит, мне не показалось. А если не показалось… Я решил уйти, пока не наступило время обеда, чтобы не обременять её своим присутствием.
– Может, останешься?
– Завтра зайду… Мне сегодня ещё в Аояму нужно съездить.
– А, туда? До сих пор болеешь?
– Лекарства глотаю пачками. Одни снотворные чего стоят. Веронал, нейронал, трионал, нумал…
Примерно через полчаса я, войдя в одно из современных зданий, поднялся в лифте на третий этаж. Там я толкнул было стеклянную дверь ресторана, но она не поддавалась. Более того, на ней красовалась лакированная табличка: «Выходной». Всё больше ощущая себя не в своей тарелке, я глядел сквозь стекло: там на столах были разложены яблоки и бананы. В конце концов я вышел обратно на улицу. В дверях я чуть не столкнулся с двумя мужчинами – видимо, служащими какой-то компании; они весело болтали. «…Раздражает, понимаешь…» – донеслось до меня.
Я стоял на улице, поджидая такси. Но это оказалось не так просто: мимо проезжали только жёлтые (а я в жёлтых такси постоянно попадал в происшествия). В концов я нашёл зелёное – счастливое! – и направился в психиатрическую клинику возле кладбища Аояма.
– Раздражать – раздразнить – tantalizing – Tan-talus – Inferno[142]…
Танталом был я сам, сквозь стекло пожирающий глазами фрукты. Теперь я уставился в спину водителя, проклиная дантовский ад, уже дважды явившийся перед моими глазами. У меня вновь появилось ощущение, что всё вокруг – ложь: политика, бизнес, искусство, наука – это лишь разноцветная эмаль, скрывающая ужас человеческой жизни. Я начал чувствовать, что задыхаюсь, и открыл окно. Но ощущение тяжести, сжимающей сердце, не проходило.
Зелёное такси наконец приблизилось к храму Мэйдзи. Где-то здесь был переулок, ведущий к психиатрической больнице, – но сегодня я почему-то его не узнавал. Мы проехали вдоль трамвайных путей, несколько раз по моей просьбе возвращаясь обратно, пока я не сдался и не вышел из машины.
В конце концов я нашёл нужный переулок и свернул на грязную дорогу. В какой-то момент, однако, я сбился с пути и оказался у ритуального зала Аояма. За десять лет, прошедших с похорон моего сэнсэя Нацумэ Сосэки, я ни разу здесь не был, даже не проходил мимо. Тогда, десять лет назад, я тоже не чувствовал себя счастливым, но в душе у меня, по крайней мере, царил покой. Я смотрел на двор, посыпанный гравием, и вспоминал банан, который рос в доме сэнсэя – его «Горной хижине». Мне невольно подумалось, что нынешняя глава моей жизни подходит к концу. И я ощутил, что некая сила привела меня на это кладбище именно сейчас, десять лет спустя.
Выйдя из клиники, я вновь сел в такси, чтобы вернуться в отель. Стоило оказаться на месте, как я увидел перед входом мужчину в плаще, который ругался с коридорным. С коридорным? Нет, это был не коридорный, а парковщик в зелёной униформе. Я почувствовал, что мне совсем не хочется заходить внутрь, и быстро повернул назад.
К тому моменту, когда я вышел на Гиндзу, уже начало смеркаться. Там от выстроившихся по обеим сторонам магазинов и всеобщей суеты мне стало совсем тоскливо. Особенно не по себе было от того, как вокруг гуляют беззаботные люди, будто и не знающие о том, что такое грех. Я шёл и шёл на север, в тускнеющем вечернем свете, мешавшемся с сиянием электрических фонарей. В какой-то момент моё внимание привлёк книжный магазинчик, где были выставлены разные журналы. Я вошёл внутрь и, рассеянно оглядев книжные полки, принялся листать том под названием «Мифы Древней Греции». Видимо, это было издание для детей, в ярко-жёлтой обложке. Однако случайно выхваченная строчка поразила меня в самое сердце: «Даже Зевс, величайший из богов, не может сравниться с богинями возмездия».
Развернувшись, я вновь вышел из магазинчика на оживлённую улицу. Я шагал, ссутулившись, и мне казалось, что богини возмездия неуклонно следуют за мной.
На втором этаже книжного магазина «Марудзен», на одной из полок, я нашёл «Легенды» Стриндберга и пробежал глазами две-три страницы. То, о чём там говорилось, почти не отличалось от моего собственного опыта. Кроме того, обложка была жёлтой. Я поставил «Легенды» обратно на полку и практически наугад вытащил пухлый том. Но и там на одной из иллюстраций были шестерёнки с человечьими глазами и носами (как оказалось, какой-то немецкий автор собрал рисунки психически больных людей). Я вдруг почувствовал, как в глубинах моего уныния зарождается дух противоречия, и, будто объятый азартом игрок, принялся открывать одну книгу за другой. Но в каждой из них так или иначе – в тексте ли, в иллюстрациях ли – таился какой-то укол в мой адрес. В каждой? Да. Даже взяв в руки «Мадам Бовари», которую перечитывал не раз, я почувствовал, что сам я не кто иной, как месье Бовари – типичный буржуа.
Ближе к вечеру на втором этаже «Марудзена», кажется, не было покупателей, кроме меня. В свете электрических ламп я бродил среди книжных полок, пока не остановился перед шкафом с надписью «Религия». Взгляд мой упал на книгу в зелёной обложке. В содержании, среди прочих, была указана такая глава: «Четыре врага, которых следует убояться: сомнения, страх, гордыня, плотские желания». Стоило мне прочесть это, как дух противоречия взыграл ещё сильнее: эти так называемые «враги» – по крайней мере, в моих глазах – назывались способностью чувствовать и мыслить. Всё ещё держа книгу в руках, я вспомнил про Юношу из Шоулина – когда-то у меня был такой псевдоним. Это был персонаж китайской истории из «Хань Фэй-цзы»[143] – он так и не научился ходить, как ходят в Ханьдане, но забыл, как ходят в Шоулине, так что пришлось ему возвращаться домой ползком. Сегодня я, как ни крути, был настоящим Юношей из Шоулина. Но то, что я – ещё до того, как быть низвергнутым в ад, – использовал этот псевдоним… Пытаясь стряхнуть с себя морок, я отвернулся от книжной полки и направился в зал напротив, где были выставлены плакаты. Но и там, на одном из них рыцарь – возможно, Святой Георгий – убивал копьём крылатого дракона[144]. Шлем рыцаря скрывал лицо лишь наполовину – искажённые гримасой черты напомнили мне одного из моих врагов. Я вспомнил, что в «Хань Фэй-цзы» также говорилось про искусство убивать драконов[145], и, не заходя в зал с плакатами, двинулся по широкой лестнице вниз.
Шагая в сгустившихся сумерках по улице Нихонбаси, я продолжал думать о словах «убивать драконов». У меня точно был камень для растирания туши с этими иероглифами. Его подарил мне один молодой предприниматель – все его деловые начинания закончились крахом, и в прошлом году он окончательно обанкротился. Я поднял голову, чтобы увидеть высь над головой и осознать, как мала наша Земля в этом пространстве, полном бесчисленных звёзд, – и, соответственно, как мал я сам. Но небо, такое ясное днём, теперь было полностью затянуто тучами. Мне вдруг почудилась в этом чья-то враждебная воля, и я поспешил укрыться в кафе по другую сторону трамвайных путей.