Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 73)

К тому моменту, как я распрощался с Т., человек в плаще уже исчез. От остановки пригородной электрички до отеля я дошёл пешком, повесив сумку на плечо. По обеим сторонам дороги поднимались высотные здания. Мне невольно вспомнились сосны, которые я видел утром. Кроме того, я обнаружил в поле своего зрения нечто странное. Странное? Да – непрерывно вращавшиеся полупрозрачные шестерёнки. Подобное случалось со мной и в прошлом, каждый раз по одному сценарию: шестерёнки постепенно множились, наполовину перекрывая мне обзор, но довольно скоро исчезали вовсе, а на смену им приходила головная боль. Окулист постоянно советовал мне бросить курить, чтобы избавиться от этой иллюзии (иллюзии ли?). «Ну вот, опять!» – подумал я и закрыл правый глаз рукой, чтобы проверить, как видит левый. С левым глазом всё было в порядке – но под правым веком крутилось несколько шестерёнок. Я продолжал идти по улице, наблюдая, как её правая сторона постепенно пропадает из виду.

К тому моменту, как я вошёл в отель, шестерёнки исчезли – но головная боль ещё не прошла. Отдав швейцару пальто и шляпу, я снял для себя номер. Потом позвонил в редакцию журнала, чтобы переговорить о деньгах.

Свадебный ужин, как оказалось, был уже в разгаре. Я примостился на углу стола и взялся за нож и вилку. За П-образным столом разместилось человек пятьдесят – не считая сидевших во главе стола молодожёнов; все, разумеется, были в прекрасном настроении. Меня же яркий электрический свет всё больше погружал в меланхолию. Чтобы встряхнуться, я завёл разговор с соседом по столу – стариком с роскошными седыми бакенбардами, напоминавшими львиную гриву, который к тому же оказался знаменитым китаеведом – его имя было известно даже мне. Неудивительно, что наш разговор постепенно перешёл на труды китайских классиков.

– «Кирин» – это, иными словами, единорог. А птица хоо – феникс…

Знаменитый китаевед, кажется, заинтересовался моими рассуждениям. Я же, механически продолжая говорить, почувствовал вдруг болезненную тягу к разрушению, и принялся доказывать, что императоры Яо и Шунь являются, разумеется, вымышленными персонажами, а «Чуньцю» написаны гораздо позже, в эпоху династии Хань. На лице китаеведа отобразилось откровенное недовольство, он отвернулся и, перебив меня, прорычал:

– Если Яо и Шуня не существовало, то, значит, Конфуций лгал. А Учитель лгать не мог!

Тут я, конечно, умолк – и попытался снова приняться за лежащее на тарелке мясо. На краю куска извивался маленький червячок – при взгляде на него у меня в голове всплыло английское слово «worm». Должно быть, когда-то оно тоже обозначало какое-нибудь легендарное животное, вроде единорога или феникса. Отложив нож и вилку, я уставился на шампанское, которое наливали в мой бокал.

Ужин наконец закончился, и я побрёл к себе в номер по пустынным коридорам, больше напоминавшим тюремные, чем гостиничные. К счастью, головная боль успела утихнуть.

Ко мне в номер принесли не только мою дорожную сумку, но и верхнюю одежду. В висящем на крючке пальто мне почудился собственный силуэт, и я поспешил убрать его в гардероб в углу. Затем, подойдя к туалетному столику, вгляделся в своё отражение в зеркале. Лицо напоминало обтянутый кожей череп. Мне вдруг ясно вспомнился червь на тарелке.

Я открыл дверь и вышел в коридор, сам не зная, куда направляюсь. За поворотом, ведущим в холл, я набрёл на высокий торшер с зелёным абажуром, который отчётливо отражался в стеклянной двери, и это зрелище почему-то меня успокоило. Я уселся в стоящее рядом кресло и погрузился в раздумья о множестве разных вещей. Однако не успел я провести там и пяти минут, как вновь заметил плащ – на спинке стоявшего рядом дивана.

– Кто наденет плащ в такой холод…

С этими мыслями я пошёл прочь оттуда. В уголке, где обычно ожидали коридорные, никого из персонала не было видно, однако я уловил доносящиеся откуда-то голоса. «All right[140]», – сказал кто-то по-английски. Олл райт? Я напряг все силы, пытаясь уловить смысл диалога. Олл райт? Олл райт? Что именно «олл райт»?

В моём номере, разумеется, было тихо. Но, к моему удивлению, дверь оказалась открыта. Поколебавшись, я всё-таки вошёл внутрь. Стараясь не смотреть в зеркало, я присел у стола. Кресло было обтянуто синим сафьяном, напоминающим кожу ящерицы. Я открыл сумку, вынул рукопись и попытался продолжить работу над рассказом. Но шло время, а моё перо, которое я уже обмакнул в чернила, так и не двигалось с места. А когда всё-таки сдвинулось, то застрочило снова и снова одни и те же слова: «All right… All right… All right sir… All right…»

Вдруг на тумбочке у кровати зазвонил телефон. Вздрогнув, я встал и взял трубку:

– Кто это?

– Это я. Я…

Звонила племянница.

– Что такое? Что-то случилось?

– Да, случилось ужасное. Дело в том, что… это ужасно. Я и тёте позвонила.

– Ужасное?

– Да. Приезжай поскорее. Прямо сейчас!

Связь оборвалась. Положив трубку на место, я машинально нажал на кнопку вызова прислуги, – и видел при этом, как у меня трясутся руки. Коридорный, однако, не спешил. Я позвонил ещё несколько раз – не столько в раздражении, сколько в тревоге. Смысл слов «all right», обращённых ко мне судьбой, наконец-то становился ясен.

В тот день после обеда муж моей старшей сестры бросился под поезд на полустанке в пригороде Токио. Он был – совсем не по сезону – одет в плащ. Я всё ещё дописываю рассказ, над которым тогда работал, в гостиничном номере. Полуночные коридоры пусты. Но иногда за дверью слышится хлопанье крыльев. Быть может, кто-то держит здесь птиц.

Я проснулся у себя в номере около восьми утра. Едва я попытался встать с постели, как обнаружилось, что один из моих шлёпанцев загадочным образом испарился. Этот повторяющийся феномен вызывал у меня тревогу и даже страх на протяжении последней пары лет. Кроме того, вспоминался герой древнегреческих мифов, у которого была только одна сандалия. Я позвонил коридорному, чтобы тот помог найти пропажу. Коридорный принялся обшаривать маленькую комнату, с сомнением поглядывая на меня.

– Вот он. В ванной был.

– Но как он там оказался?

– Может, крыса утащила.

Когда коридорный ушёл, я выпил кофе без молока и вновь взялся за свой рассказ. Прямоугольное окно, отделанное вулканическим туфом, выходило на заснеженный двор – мой взгляд бездумно обращался туда каждый раз, как я переставал писать. Снег под кустами, на которых уже начали набухать почки, был серым от копоти большого города. У меня от этого пейзажа почему-то заныло сердце. Я перестал писать и, дымя сигаретой, погрузился в размышления. О жене, о детях – и особенно о муже сестры…

Перед тем как он покончил с собой, его обвинили в поджоге. Неудивительно: их дом сгорел после того, как зять застраховал его на сумму вдвое больше первоначальной цены. Помимо этого, он отбывал условный срок за лжесвидетельство. И всё же – ещё больше, чем его самоубийство, меня тревожило то, что каждый раз, возвращаясь в Токио, я видел пожар: то горящий лес из окна поезда, то зарево в районе моста Токива – из окна автомобиля (в тот раз я ехал вместе с женой и ребёнком). Всё это – ещё до того, как сгорел дом у зятя, – невольно наводило меня на соответствующие мысли.

– Как бы в этом году у нас пожар не случился.

– Не говори так, это плохая примета. …Ужасно будет, если всё сгорит. И страховка у нас совсем маленькая…

Мы не раз это обсуждали. Впрочем, в итоге мой дом не сгорел… я, попытался стряхнуть с себя морок и вновь взяться за работу. Мне, однако же, не удалось выдавить из себя ни строчки. В конце концов я встал из-за стола, улёгся на кровать и принялся читать «Поликушку» Толстого. Характер у главного героя был сложным – в нём переплетались тщеславие, честолюбие и болезненные наклонности. Более того, его трагикомическая жизнь – с некоторыми поправками – была карикатурой на мою. В конце концов мне стало не по себе – так остро я ощутил в этой истории иронию судьбы. Не проведя за чтением и часа, я вскочил с кровати и со всей силы швырнул книгу в угол комнаты, за занавеску.

– Чтоб ты сдох![141]

Вдруг из-под окна выскочила большая крыса и по диагонали, через всю комнату, бросилась в ванную. Я кинулся вслед, распахнул дверь – но крыса исчезла. Под ванной её тоже не обнаружилось. Мне стало не по себе, я поспешно переобулся из тапочек в ботинки и вышел в пустынный коридор.

Он по-прежнему выглядел мрачно, словно тюремный. Опустив голову, я бродил вверх-вниз по лестницам и в какой-то момент оказался на кухне.

Здесь было на удивление светло, но в печах, выстроившихся в ряд с одной стороны, плясало пламя. Проходя сквозь кухню, я чувствовал на себе холодные взгляды поваров в белых колпаках. Казалось, я провалился в ад. С губ моих сами собой сорвались слова молитвы: «Господи, покарай меня, только не гневайся! Я погибаю».

Выйдя из отеля, я торопливо зашагал к дому сестры; на улицах таял снег, а в лужах отражалось голубое небо. Дорога пролегала мимо парка; ветви и листья деревьев казались чёрными – и у каждого были лицо и спина, совсем как у людей. Я вновь почувствовал, как моё беспокойство перерастает в нешуточный страх. Вспоминались превратившиеся в деревья души в дантовском «Аду». Я решил пересечь трамвайные пути: по другой стороне вдоль улицы были только здания. Но и там мне ста метров не удалось пройти спокойно.