Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 72)
– Коно-сан!
Та подняла глаза – и вздрогнула: Гэнкаку, откинувшись на постели, трясся от смеха.
– Что это с вами?
– Ничего. Ничего такого… – махнул он высохшей рукой, продолжая хихикать. – Просто, знаете… смешно стало… Помогите мне лечь теперь.
Прошёл час, и Гэнкаку успел погрузиться в сон. В ту ночь ему приснился кошмар. Он стоял в густых зарослях, и в щёлку между раздвижными перегородками заглядывал в чайную комнату. Там лицом к нему лежал совершенно голый ребёнок… Ребёнок ли? Он был покрыт морщинами, будто старик. Гэнкаку попытался закричать – и проснулся весь в поту.
Рядом никого не обнаружилось. Комната ещё была погружена в полумрак. «Ещё?» Гэнкаку посмотрел на часы: время шло к полудню. Он вздохнул с облегчением, и от сердца вроде отлегло – но очень скоро вновь нахлынуло уныние. Лёжа на спине, старик считал свои вдохи. Вдруг в голове вспыхнуло: «Пора!» Осторожно подтянув к себе ткань для набедренной повязки, он обмотал её вокруг шеи и обеими руками потянул за концы.
Ровно в этот момент в комнату заглянул маленький Такэо – закутанный в тёплые зимние одёжки, будто капуста.
– Ой, а что там дедушка делает? – с радостным криком помчался он в гостиную.
Гэнкаку умер от туберкулёза неделю спустя, в окружении семьи. Прощание с усопшим было самое пышное; только О-Тори, прикованная к постели, не могла присутствовать. Многочисленные знакомые и родственники, собравшиеся перед домом, выражали соболезнования Дзюкити и О-Судзу; у гроба, накрытого расшитым белым атласом, жгли благовония. Впрочем, выходя за ворота, большинство из гостей о покойном сразу забывали – кроме разве что его давних приятелей, которые всем и каждому готовы были рассказывать: «Старик-то хорошо пожил. И подружку молодую завёл, и капиталец сколотил».
Катафалк с гробом в сопровождении ещё одного экипажа двинулся по пасмурным декабрьским улицам к крематорию. В потрёпанной коляске вместе с Дзюкити сидел его двоюродный брат, студент; поглощённый карманной книжкой, он досадовал на дорожную тряску и почти не разговаривал с Дзюкити. Читал он английский перевод мемуаров Либкнехта. Дзюкити, почти засыпая после бессонной ночи с бдением над гробом, глядел в окно на новые кварталы, тихонько бормоча под нос: «Как здесь всё поменялось…»
Наконец их экипаж вслед за катафалком добрался по раскисшей дороге до крематория. Но, хотя они заранее договаривались по телефону, выяснилось, что печь первого разряда занята и осталась только печь второго. Им самим было, в общем, всё равно, но Дзюкити, думая больше об О-Судзу, чем о покойном тесте, принялся упрашивать служителя в полукруглом окошке.
– Лечение запоздало, не сумели спасти – хоть похоронить бы, как полагается, – соврал он – и, к его собственному удивлению, просьба возымела эффект.
– Давайте вот как поступим: первый разряд сейчас занят, но мы сделаем вам высший по цене первого.
Дзюкити рассыпался в выражениях признательности, чувствуя себя неловко: пожилой служитель в очках с бронзовой оправой, похоже, был по-настоящему добрым человеком.
– Что вы, что вы, не стоит благодарности!
…После того, как кремация завершилась и печь была запечатана, они всё в той же пыльной коляске выехали за ворота крематория – и вдруг увидели О-Ёси, которая кланялась им, стоя в одиночестве у кирпичного забора. Дзюкити, смутившись, взялся было за шляпу, но экипаж уже повернул в другую сторону; за окном замелькали облетевшие тополя.
– Это она?
– Да. …Интересно, когда мы подъехали, она уже там стояла?
– Мне показалось, только нищие отирались… И что она теперь будет делать?
Дзюкити, закурив сигарету, ответил нарочито равнодушно:
– Кто её знает…
Кузен промолчал, представляя себе рыбацкую деревушку на побережье Кадзуса – и О-Ёси, которой предстоит там жить. Помрачнев, он вновь раскрыл томик Либкнехта. На страницу упали лучи выглянувшего из-за туч солнца.
Шестерёнки
С одной дорожной сумкой, я гнал такси, направляясь из своего дома в курортном городке к железнодорожной станции на линии Токайдо: меня пригласили на свадьбу знакомого. По обеим сторонам дороги поднимались сосны. Я сомневался, успею ли на следующий поезд в Токио. В машине со мной был ещё один пассажир – владелец парикмахерской, пухлый и кругленький, будто чайница, с небольшой бородкой. Время от времени я перебрасывался с ним репликами, поглядывая на часы.
– Странные вещи бывают на свете. Говорят, в особняке г-на Х завёлся призрак – даже днём показывается.
– Смотри-ка, даже днём… – поддакнул я без особого интереса, глядя на поросшие соснами горы в лучах предзакатного солнца.
– В ясные дни не выходит, только когда дождь.
– Не боится, значит, промокнуть.
– Шутить изволите. А я, между прочим, слышал, что он одет в плащ.
Сигналя клаксоном, мы затормозили у станции. Я распрощался с владельцем парикмахерской и поспешил в здание вокзала. Как оказалось, токийский поезд отъехал пару минут назад. На скамейке в зале ожидания сидел одинокий пассажир в плаще и со скучающим видом глядел в окно. Я вспомнил призрака, про которого мне только что рассказывали, но лишь усмехнулся и решил скоротать время до следующего поезда в кафе напротив.
Впрочем, тамошняя забегаловка едва ли заслуживала такого названия. Я сел за столик в углу и заказал чашку какао. Тонкие синие полоски на белой клеёнке, которой были накрыты столы, образовывали неровную решётку; на углах стола обнажилась грязная ткань. Глотая пахнувшее клеем какао, я оглядывал безлюдное помещение. На пыльных стенах там и сям были наклеены бумажки с названиями блюд: «курица с яйцом и рисом», «отбивные», «омлет из свежих яиц».
Стоило только взглянуть на эти таблички, и было понятно: я в деревне неподалёку от железнодорожной линии Токайдо. В деревне, где электровозы проносятся между рисовых чеков и капустных полей…
Следующий поезд в Токио был только вечером. Я всегда ездил вторым классом, но в этот раз почему-то купил билет в третий. Вагон был почти полон, а места вокруг меня заняли девчонки-школьницы, которые всем классом возвращались из какой-то дальней поездки – кажется, из Оисо. Я закурил сигарету и принялся наблюдать: они были в прекрасном настроении и болтали без умолку.
– Фотограф-сан, а что такое «любовная сцена»?
«Фотограф-сан», который сидел передо мной и, похоже, сопровождал их на экскурсии, смутился. Но одна из девочек, лет четырнадцати-пятнадцати, продолжала засыпать его вопросами. Я заметил, что она говорит в нос из-за насморка, и невольно улыбнулся. Потом другая школьница, лет двенадцати, сидевшая рядом со мной, прыгнула на колени к молодой учительнице, обняла её одной рукой за шею, а другой стала гладить по щеке – и, не прекращая болтать с подружками, то и дело приговаривала:
– Вы такая милая, сэнсэй, у вас такие красивые глаза!
Все эти девочки казались мне взрослее своих лет – если не считать того, как они грызли яблоки вместе с кожурой и шуршали конфетными обёртками. Но вот одна из них, явно постарше, прошла мимо и сказала: «Простите, пожалуйста!», – видимо, случайно наступив кому-то на ногу; как ни странно, именно из-за своих взрослых манер она казалась больше похожей на школьницу. Затягиваясь сигаретой, я усмехнулся этому противоречию.
Поезд с включёнными фарами подъехал к загородной станции, и я вышел на продуваемый холодным ветром перрон, прошёл по виадуку на другую платформу и принялся ждать электрички. Тут я наткнулся на своего знакомого Т., который служил в одной компании. Коротая время в ожидании, мы принялись обсуждать текущий кризис. Т., конечно, понимал в этом больше, чем я. Впрочем, его самого кризис, кажется, не коснулся: на массивном пальце красовался перстень с бирюзой.
– Солидная вещь.
– Это? Пришлось купить у друга, который поехал в Харбин по торговым делам. Ему тоже сейчас тяжело: с тамошними кооперативами договориться не получается.
В электричке, к счастью, народу было меньше, чем в поезде, в котором я приехал. Мы уселись рядом, разговаривая о том, о сём: Т. только весной вернулся из Парижа, где работал некоторое время, поэтому мы по большей части беседовали про тамошнюю жизнь: про мадам Кайо, застрелившую редактора «Фигаро», про обеды с омарами, про японского принца, который путешествует за границей…
– Во Франции дела на удивление неплохи, но французы ненавидят платить налоги, так что правительства там долго не держатся…
– Но ведь франк падает.
– Это в газетах так пишут. А ты поезжай во Францию. Если про Японию в газетах читать, то тоже получится, что здесь одни потопы да землетрясения.
В этот момент человек в плаще подошёл и уселся напротив нас. Мне стало немного не по себе, и захотелось рассказать Т. про призрака, о котором я услышал. Но тут Т., не поворачиваясь ко мне, указал рукоятью трости куда-то влево и зашептал:
– Видишь женщину вон там? В тёплой серой шали?
– С европейской причёской?
– Угу, со свёртком-фуросики. Я её видел летом в Каруидзаве, всю разодетую, в западном платье.
Сейчас, однако, женщина выглядела очень бедно, как ни посмотри. Я украдкой разглядывал её, продолжая разговаривать с Т. Что-то было в её лице, в складке между бровями – что-то, наводившее на мысль о безумии. Из свёртка торчала пятнистая морская губка, напоминавшая шкуру леопарда.
– Там, в Каруидзаве она всё время с каким-то молодым американцем танцевала. Современная девушка, как сейчас принято говорить.