Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 71)
– Спасибо вам, Коно-сан! Наконец-то можно помыть руки, как человек, – благодарила та со слезами на глазах. Коно её радость совершенно не трогала – зато приятно было видеть О-Судзу, которая теперь хотя бы через два раза на третий была вынуждена приносить воду сама.
С такими склонностями Коно не смущали и ссоры мальчиков. Перед Гэнкаку она делала вид, будто полна сочувствия к О-Ёси и её сыну, – перед О-Тори же изображала, что те ей неприятны. Конечно, и это не проходило бесследно.
Примерно через неделю после приезда О-Ёси Такэо побил Бунтаро. Повод был пустяковый: мальчики поспорили, похож ли поросячий хвост на хвостик хурмы; но в результате Такэо загнал худенького Бунтаро в угол классной комнаты – крошечной, на четыре с половиной татами, каморки рядом с комнатой Гэнкаку, – и принялся мутузить руками и ногами. Это увидела проходившая мимо О-Ёси и, обняв сына, который от ужаса не мог даже плакать, с укором сказала Такэо:
– Молодой господин, не годится вам обижать слабых.
В устах всегда робкой О-Ёси это был необычайно суровый выговор – и поражённый Такэо, расплакавшись сам, сбежал в гостиную, к матери. Та рассердилась, бросила шитьё и потащила сына к О-Ёси.
– Что за своевольный мальчишка! Ну-ка, извинись перед О-Ёси-сан – сядь, как положено, и извинись!
Увидев О-Судзу в таком гневе, О-Ёси и Бунтаро в слезах принялись, кланяясь до земли, извиняться сами. Роль миротворца, как обычно, досталась Коно. Буквально выталкивая из комнаты вспыхнувшую О-Судзу, она думала о другом – о том, что чувствовал Гэнкаку, слышавший весь переполох через тонкую стенку, – и, сохраняя внешне самый благопристойный вид, про себя презрительно усмехалась.
Но не только детские ссоры беспокоили семью. О-Тори – которая, казалось, давно смирилась с существованием О-Ёси, – постепенно стала ревновать. Саму женщину она, конечно, ни разу не упрекнула – впрочем, так обстояло дело и раньше, когда та работала в доме и спала в комнате для прислуги. Зато нередко доставалось Дзюкити, который вообще был ни при чём. Зять, разумеется, пропускал её нападки мимо ушей, но О-Судзу становилось его жалко, и она порой начинала извиняться за мать.
– Хоть ты не впадай в истерику, – говорил он тогда, криво усмехаясь.
Коно с любопытством наблюдала и за ревностью О-Тори. Причины её, конечно, были ей понятны – как и чувства, которые вызывал у тёщи Дзюкити. Более того, сама Коно стала чувствовать к Дзюкити и его жене подобие ревности. О-Судзу она считала балованной принцессой. Дзюкити же… – тот, по крайней, мере, был мужчиной не хуже любого другого. Впрочем, на самцов она смотрела пренебрежительно – а значит, и на него тоже. То, что они с женой счастливы, казалось несправедливым; и в стремлении исправить – не меньше! – эту несправедливость, Коно принялась вести себя с Дзюкити всё более фамильярно. Он словно бы ничего не замечал – возможно, так оно и было; зато Коно представлялся отличный шанс позлить О-Тори, которая дошла уже до того, что, выставив напоказ парализованные ноги с голыми коленями, язвительно допытывалась у зятя:
– А что, Дзюкити, моей дочери – дочери калеки – тебе уже мало?
Тем не менее, О-Судзу, похоже, мужа ни в чём не подозревала – и больше того, жалела Коно. Разочарованная, та тихо презирала добросердечную хозяйку. Зато забавно было видеть, как Дзюкити стал избегать сиделку – тем более забавно, что этим он, напротив, выказывал к ней определённый интерес. Раньше он, не обращая внимания на присутствие Коно, спокойно раздевался догола, залезая в ванну, но в последнее время она подобного не наблюдала. Не иначе, застеснялся того, как выглядит, ведь сам в голом виде напоминает ощипанного петуха, думала она и, рассматривая его веснушчатое лицо, про себя язвила: ну кто ещё, кроме О-Судзу, способен в такое влюбиться?
Промозглым пасмурным утром Коно, поставив зеркало у входа в свою спальню площадью в три татами, укладывала волосы, как обычно, собирая их в узел на затылке. На следующий день О-Ёси возвращалась в деревню, и Дзюкити с супругой, похоже, этому радовались. Но раздражение О-Тори лишь росло. Слушая пронзительный голос старухи, занятая своей причёской Коно внезапно вспомнила историю, услышанную когда-то от подруги. Одна женщина долго жила в Париже и сильно соскучилась по дому. Друзья её мужа как раз возвращались в Японию, и она отправилась по морю вместе с ними. На протяжении долгого плавания она, казалось, чувствовала себя прекрасно. Но, когда судно уже подходило к побережью японской провинции Кии, женщина вдруг пришла в такое возбуждение, что бросилась за борт: чем ближе была Япония, тем сильнее её мучило нетерпение… Коно, вытирая вымазанные в масле для волос руки, думала, как та же таинственная, непреодолимая сила разжигает ревность – и в прикованной к постели О-Тори, и в ней самой.
– Матушка, что с тобой? Как ты только сюда доползла! Матушка! Коно-сан, подойдите, пожалуйста! – Голос О-Судзу доносился с веранды, примыкавшей к пристройке. Коно перед чистым, сияющим зеркалом наконец усмехнулась в открытую.
– Бегу, бегу! – откликнулась она деланно удивлённым тоном.
Гэнкаку всё слабел. К туберкулёзу прибавились пролежни, спускавшиеся со спины на поясницу. Иногда, не в силах больше терпеть, он стонал. Но мучила его не только боль физическая. Пока в доме жила О-Ёси, её присутствие дарило ему некоторое облегчение – но взамен приходилось терпеть ревность О-Тори и ссоры детей. Но и с этим можно было смириться. После отъезда О-Ёси Гэнкаку ощутил такое беспросветное одиночество, какого ему не приходилось испытывать ни разу за долгие годы.
Прожитая жизнь вызывала у Гэнкаку стыд. Пожалуй, в те времена, когда он запатентовал печати из каучука, всё было не так уж плохо. Но и тогда его вечно тревожили то зависть окружающих, то беспокойство – как не упустить выгоду. А когда началась связь с О-Ёси – потянулись не только домашние неурядицы, но и необходимость изыскивать деньги, не привлекая внимания семьи. Что ещё гнуснее – он, наслаждаясь молодостью О-Ёси, тем не менее, хоть несколько раз в год да думал: лучше бы любовница и её сын умерли.
– Стыдно? Но, если подумать, не я один так жил… – говорил он себе по ночам, перебирая знакомых и родственников. Отец Дзюкити, его зятя, разрушал карьеры не столь удачливых конкурентов – и всё под знаменем «защиты государственных интересов». Ближайший друг – антиквар, ровесник Гэнкаку, – соблазнил дочь своей бывшей жены. Другой знакомый, адвокат, растратил доверенные ему деньги. А один гравёр… Впрочем, от перечисления чужих грехов легче на душе, как ни странно, не становилось – скорее наоборот, будто запятнанная ими, жизнь в целом начинала выглядеть ещё мрачнее.
– Что ж, недолго осталось мучиться. Скоро придёт день, который подарит мне избавление… – Только эта мысль его и утешала. Чтобы заглушить телесную боль и душевные страдания, он старался вспоминать о чём-нибудь приятном. Такое находилось разве что в детстве, когда он ровным счётом ничего не знал о жизни. В полусне ему часто виделась приютившаяся в горной лощине деревня – там, в провинции Синсю, жили его родители, – крыша, покрытая прижатой камнями дранкой, ветки тутовника, пахнущие коконами шелкопряда… Но и эти картины быстро тускнели. Иногда между стонами он принимался читать сутры или петь старые песенки – но, возгласив хвалу милосердной богине Каннон, казалось кощунственным заводить весёлые куплеты про маленькую рыбку – «Каппорэ, каппорэ!»[136]
– Сон – это рай. Сон – это рай…
Гэнкаку мечтал провалиться в сон – такой крепкий, чтобы обо всём забыть. Но, хотя, кроме обычного снотворного, Коно колола ему героин, уснуть спокойно удавалось не так часто. Порой Гэнкаку грезились О-Ёси и Бунтаро – и он чувствовал, что на душе становится теплее. Однажды ночью он разговаривал с одной из цветочных карт «ханафуда»[137] – сакурой за двадцать очков – и с неё смотрело лицо О-Ёси, какой та была несколько лет назад. Но стоило вернуться в действительность, и тяжесть наваливалась на плечи с новой силой. В конце концов он, измученный тревогой, стал бояться засыпать.
Однажды на исходе года, Гэнкаку, лёжа на спине, обратился к сиделке у изголовья:
– Коно-сан, я уже давно набедренной повязки не носил. Велите, чтобы мне купили шесть сяку[138] белёного полотна.
Впрочем, посылать горничную в лавку никакой нужды не было – полотно в достатке имелось и дома.
– …Я сам повяжу. Положите вон там.
Остаток короткого дня Гэнкаку провёл в мыслях о куске ткани – им он собирался удавиться и тем прекратить свои страдания. Но сделать это было не так просто – ведь он и встать не мог без посторонней помощи. Мало того – оказавшись перед лицом смерти, Гэнкаку вдруг ощутил ужас. Он смотрел на освещённый тусклой лампой свиток в нише-токонома – одна строчка каллиграфии в стиле обаку[139] – и внутренне упрекал себя, что цепляется за жизнь.
– Коно-сан, помогите мне привстать, пожалуйста.
Было около десяти вечера.
– Я сейчас собираюсь вздремнуть. Отдохните и вы.
Коно взглянула на него со странным выражением и коротко ответила:
– Нет, я спать не буду. Я ведь на службе.
Из-за сиделки план готов был пойти насмарку. Но Гэнкаку лишь кивнул и, ничего не говоря, притворился спящим. Коно у его изголовья раскрыла новогодний номер женского журнала и погрузилась в чтение. Старик, всё ещё думая о лежавшей сбоку от футона набедренной повязке, какое-то время украдкой поглядывал на сиделку. Вдруг ему стало невыносимо смешно.