Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 70)
В один из декабрьских дней, после полудня, когда прекратился снег и сквозь раздвижное окно на кухне стало видно голубое небо, на пороге появилась женщина лет двадцати пяти, державшая за руку худенького мальчика. Дзюкити, конечно, дома не было. О-Судзу, сидевшая за швейной машинкой, этого визита ждала – и всё равно пришла в замешательство. Но делать было нечего, и она выпрямилась у жаровни, приветствуя гостью. Та, войдя в кухню, аккуратно поставила за порогом свои сандалии и ботинки мальчика, одетого в белый свитер. Тут стало понятно, что гостья смущается своего положения – и не случайно. Прежде горничная, О-Ёси несколько лет назад стала любовницей Гэнкаку; он открыто содержал её, оплачивая квартиру в пригороде Токио.
Взглянув О-Ёси в лицо, О-Судзу подумала, как та постарела. Впрочем, это было заметно не только по лицу. Несколько лет назад, когда она служила в доме, О-Ёси могла похвастаться пухлыми, округлыми ручками. Сейчас на них выступили вены – так они исхудали. Да и одежда – а особенно дешёвое кольцо на пальце – указывала, что жизнь у неё складывается незавидно.
– Старший брат велел мне непременно поднести это господам… – Прежде чем войти в гостиную, О-Ёси, очевидно робея, положила в углу кухни что-то, завёрнутое в старую газету. О-Мацу, которая энергично мыла посуду, и до того косо поглядывала на красиво причёсанную О-Ёси, а увидев свёрток, и вовсе помрачнела. И правда, от него исходил резкий запах, ничуть не сочетавшийся с этой кухней, с новой плитой и изящной посудой. О-Ёси взглядов горничной не видела, но, похоже, прочитала сомнение на лице О-Судзу, и пояснила:
– Там чеснок… Поклонись-ка, молодой господин, – велела она грызущему ноготь мальчику. Это, разумеется, был её сын от Гэнкаку – Бунтаро. О-Судзу очень не понравилось, как гостья назвала его «молодой господин». Впрочем, она понимала: для женщины в положении О-Ёси это естественно – и потому с непринуждённым видом стала предлагать матери с сыном, которые приютились в углу гостиной, чай с нашедшимися на кухне сладостями, рассказала про здоровье Гэнкаку, постаралась развлечь маленького Бунтаро…
Сделав О-Ёси своей любовницей, Гэнкаку навещал её раз или два в неделю – даже необходимость добираться на пригородном поезде с пересадками его не останавливала. О-Судзу поведение отца сперва возмущало. «Хоть бы о матери подумал!» – говорила про себя она. Сама О-Тори, казалось, не возражала; но О-Судзу всё равно жалела её, и, когда отец уходил к любовнице, уверяла мать, будто он отправился на какой-нибудь поэтический вечер. Смысла в обмане, конечно, не было. Но, видя на лице О-Тори холодную усмешку, О-Судзу не столько стыдилась своей лжи, сколько досадовала на прикованную к постели мать, которая не желала понимать её чувств.
Частенько, проводив отца, сидевшая у швейной машины О-Судзу откладывала работу и задумывалась. Гэнкаку и до появления другой женщины нельзя было назвать образцовым родителем. Впрочем, добросердечная О-Судзу от него этого и не требовала. Её тревожило только, что отец то и дело увозит к любовнице картины и антикварные вещицы. О-Ёси она помнила с тех пор, как та служила горничной, и ни в чём её не подозревала, зная её робкий и застенчивый нрав. Но мало ли, что замышляет её старший брат, державший рыбную лавку на окраине Токио? Он казался О-Судзу человеком чрезвычайно ушлым и хитрым. Иногда она делилась беспокойством с Дзюкити, но тот лишь отмахивался. «Я уж точно твоему отцу не могу указывать», – говорил он, и О-Судзу не оставалось ничего, кроме как умолкнуть.
– Неужели отец считает, что О-Ёси оценит картины Ло Пиня?[135] – порой намекал Дзюкити тёще. Но О-Тори, поднимая взгляд на зятя, лишь криво усмехалась:
– Такой уж у него характер. Он даже у меня вечно спрашивает: «Что ты думаешь про эту тушечницу?» – будто я в этом разбираюсь.
Время, впрочем, показало, что тревоги были напрасными. Прошедшей зимой Гэнкаку слёг и ездить к любовнице больше не мог. О-Ёси удивительно спокойно согласилась расстаться; вести с ней переговоры выпало Дзюкити – впрочем, условия разрыва подготовили его жена и тёща. Старший брат, которого так опасалась О-Судзу, тоже не стал чинить препятствий и без каких-либо споров согласился с предложенным: О-Ёси получала тысячу иен единократно и должна была поселиться в доме своих родителей на побережье Кадзуса, а на ребёнка ей будут каждый месяц выплачивать небольшую сумму. К тому же брат безо всяких напоминаний принёс драгоценную утварь для чайной церемонии, которую оставил в доме любовницы Гэнкаку. Будто стремясь искупить прежние подозрения, О-Судзу прониклась к нему самыми добрыми чувствами.
– Если вам тяжело заботиться о больном, сестра может вам помогать, – сказал брат О-Ёси.
Прежде чем отвечать, О-Судзу посоветовалась с матерью. Видимо, зря: О-Тори велела ей соглашаться – пусть, мол, О-Ёси хоть завтра приезжает, да и Бунтаро с собой привозит. О-Судзу, опасаясь, что для матери это окажется слишком болезненно, да и всем им будет нелегко уживаться под одной крышей, много раз пыталась её переубедить, но тщетно. В то же время и сама О-Судзу, оказавшись в роли посредника между своим отцом и старшим братом О-Ёси, чувствовала, что не может отказать просто так.
– Если бы я не знала – другое дело. А теперь мне будет неловко перед О-Ёси, – заявила мать.
О-Судзу ничего не оставалось, кроме как сообщить брату О-Ёси, что семья согласна на её приезд. Возможно, она, будучи совсем неискушённой в жизни, совершила промах: когда из банка вернулся Дзюкити и узнал о случившемся, между его изящных бровей пролегла хмурая складка.
– Лишние руки в доме – это, конечно, прекрасно… А всё-таки надо было тебе спросить у отца. Если бы он отказался, то и с тебя бы никакого спроса не было, – посетовал он.
– И верно… – согласилась подавленная О-Судзу. Но заводить такой разговор с умирающим отцом, который наверняка скучает по О-Ёси, представлялось ей совершенно невозможным.
…Теперь, беседуя с О-Ёси и её сыном, она вспоминала все эти перипетии. Гостья, не отваживаясь протянуть руки к жаровне, сбивчиво рассказывала про своего брата и про Бунтаро. За прошедшие несколько лет она так и не избавилась от деревенского выговора – и в какой-то момент О-Судзу почувствовала, что он звучит успокаивающее. Тревожила её лишь мать, которая лежала в соседней комнате, за перегородкой-фусума, тихо-тихо – даже ни разу не кашлянула.
– Значит, вы сможете остаться на недельку?
– Да, если не буду вам в тягость.
– А сменная одежда вам разве не нужна?
– Брат сказал, что вечером привезёт. – О-Ёси достала из-за пазухи карамельку и сунула заскучавшему Бунтаро.
– Тогда я скажу отцу. Он в последнее время совсем ослаб. Ухо вот застудил, которым ближе к окну лежал. – О-Судзу, перед тем как подняться со своего места возле жаровни, зачем-то снова поставила на огонь чайник. – Матушка! – позвала она.
О-Тори что-то ответила – голос звучал заспанно, точно дочь её разбудила.
– Матушка, О-Ёси-сан приехала.
О-Судзу с облегчением поспешила встать, избегая смотреть на О-Ёси. Проходя мимо соседней комнаты, она вновь произнесла:
– О-Ёси здесь!
О-Тори лежала, зарывшись подбородком в воротник ночной рубашки, – но, когда взглянула на дочь, в глазах её промелькнуло что-то вроде улыбки:
– А, уже?
Остро ощущая спиной присутствие О-Ёси, О-Судзу суетливо засеменила по выходящей на заснеженный двор галерее в пристройку к отцу.
После залитой светом галереи комната показалась О-Судзу особенно тёмной. Гэнкаку только проснулся, и Коно по его просьбе читала ему газету. Взглянув дочери в лицо, он сразу спросил:
– О-Ёси?
Хриплый голос прозвучал до странности требовательно – точно на допросе. Стоя у порога, О-Судзу машинально ответила:
– Да.
Последовала тишина.
– Сейчас приведу её.
– Да… Она одна?
– Нет…
Гэнкаку молча кивнул.
– Коно-сан, пойдёмте. – О-Судзу заторопилась прочь вперёд сиделки. На засыпанную снегом пальму во дворе уселась, качая хвостом, трясогузка. Но О-Судзу могла думать лишь об одном: ей казалось, будто из душной комнаты больного за ней гонится по пятам нечто жуткое.
С тех пор, как в доме поселилась О-Ёси, в воздухе повисло почти осязаемое напряжение. Прежде всего, Такэо принялся задирать Бунтаро. Тот гораздо больше походил на свою мать, О-Ёси, чем на отца; передалась ему и материнская робость. О-Судзу, конечно, жалела ребёнка – но про себя считала, что он трусоват.
Коно, будучи сиделкой, смотрела на семейную драму хладнокровно – а точнее, и вовсе ей наслаждалась. За ней самой тянулись какие-то тёмные истории. Из-за неудачных романов – то с женатыми мужчинами из семей, где работала, то с докторами в больнице – она не раз (столько, что и сама сбилась со счёту!) думала отравиться синильной кислотой. Как следствие столь бурного прошлого, в ней развилось болезненное любопытство к чужим страданиям. Поселившись в доме Хорикоси, она заметила, что парализованная О-Тори ни разу на её глазах не помыла руки после туалета. «Видно, дочь очень заботливая – приносит воду тайком от меня», – подумала было она, склонная искать во всём скрытые мотивы. Но через несколько дней стало ясно: О-Судзу, которую растили как принцессу, просто небрежна. С удовлетворением это отметив, сиделка стала каждый раз носить О-Тори воду из умывальника.