Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 77)

Меня вдруг встревожила небольшая белая вывеска, висевшая на карнизе какого-то заведения. На ней был логотип в виде крылатой автомобильной шины, и это изображение напомнило мне о древнем греке, который положился на рукотворные крылья. Он взмыл в небо, но крылья опалило солнце, он рухнул в море и погиб. Мадрид, Рио-де-Жанейро, Самарканд… от этих мечтаний мне самому становилось смешно. И одновременно у меня из головы не шёл Орест, преследуемый богинями возмездия.

Я шёл по тёмной улице вдоль канала. Мне вспомнился дом приёмных родителей в пригороде. Они, конечно же, живут в ожидании, когда я снова окажусь у них. Мои дети, наверное, тоже… но я не мог переступить страх перед силами, которые свяжут меня по рукам и ногам, стоит мне вернуться. Вдоль канала была пришвартована баржа, покачивавшаяся на волнах; оттуда пробивался свет. Там наверняка тоже жили семьи – мужчины и женщины, которые любили друг друга и от этого ненавидели… Я вновь собрался с духом, и, ещё ощущая опьянение от виски, отправился обратно в отель.

Усевшись за стол, я вернулся к письмам Проспера Мериме – и это, незаметно для меня самого, опять придало мне сил. Однако, когда я узнал, что на закате жизни Мериме стал протестантом, я будто вдруг увидел под маской его настоящее лицо. Он тоже, как и все мы, шёл во тьме. Во тьме? – «Путь в ночном мраке» теперь казался мне пугающей книгой. Чтобы отвлечься от печальных мыслей, я начал читать «Разговоры с Анатолем Франсом». Но и он – это современное воплощение Пана – тоже нёс свой крест.

Примерно через час явился коридорный и передал мне пачку писем. Одно было от издательства в Лейпциге, которое просило меня написать статью под названием «Современная японская женщина». Но почему они обращались за этим ко мне? Тем не менее, письмо на английском включало написанный от руки постскриптум: «Нам довольно будет и портрета без оттенков – чёрно-белого, как японская гравюра». Слова напомнили мне про виски Black and White, и я поспешил разорвать листок в клочки. Затем я наугад распечатал ещё одно и пробежал взглядом по желтоватой бумаге. Письмо было от неизвестного мне юноши. Но не успел я прочесть и пары строк, как мне стало не по себе от слов «Ваши „Муки ада“»…» Третье было от племянника. Я наконец вздохнул спокойно и погрузился в описание домашних дел. Однако и тут концовка едва не сбила меня с ног: «Высылаю вам переиздание стихотворного сборника „Красный свет“»…

Красный свет! Я почувствовал в этом насмешку и поспешно выбежал из комнаты. В коридоре никого не было. Держась одной рукой за стену, я с трудом добрался до холла. Там я сел и решил прикурить сигарету. Почему-то оказалось, что это «Аэроплан» – я же, с тех пор как поселился в этом отеле, курил только «Звезду». Перед глазами у меня снова всплыли рукотворные крылья. Я подозвал коридорного и попросил две пачки «Звезды». Но, по его словам, именно «Звезда», к сожалению, вся кончилась.

– У нас есть «Аэроплан»…

Я покачал головой и окинул взглядом просторный холл. За столом напротив беседовало несколько иностранцев. Одна из их компании – женщина в красном платье – негромко разговаривая с остальными, время от времени поглядывала на меня.

– Миссис Таунсхэд, – прошептал кто-то невидимый у меня в голове. Имя миссис Таунсхэд, разумеется, было мне неизвестно. Даже если предположить, что женщину действительно так зовут… Я поднялся с места, чтобы вернуться в свой номер, опасаясь, что схожу с ума.

Оказавшись у себя в комнате, я собирался немедленно позвонить в психиатрическую лечебницу. Но пребывание там для меня было бы равносильно смерти. После долгих колебаний я, чтобы рассеять страх, взялся за «Преступление и наказание». Но на открывшейся странице обнаружился отрывок из «Братьев Карамазовых». Я решил, что взял не ту книжку, и посмотрел на обложку. Но нет – там, несомненно, значилось «Преступление и наказание». Видимо, ошибка переплётчика… в том, что мне попался именно этот лист, я увидел перст судьбы; ничего не оставалось, как погрузиться в чтение. Но, не успев прочитать страницу до конца, я вздрогнул всем телом: там описывалось, как Ивана мучит дьявол. Иван… Стриндберг… Мопассан… и я, сидящий в этом гостиничном номере.

Единственным спасением было бы уснуть – а у меня кончилось снотворное. В конце концов я уже не мог выносить дальше эти муки без сна. С мужеством отчаяния я заказал в номер кофе и лихорадочно схватился за перо. Две страницы, пять, семь, десять… рукопись росла на глазах. Я наполнял роман сверхъестественными существами, в одном из которых изобразил самого себя. Усталость постепенно начала затуманивать разум. Наконец я встал из-за стола и лёг навзничь на кровать. Кажется, мне удалось заснуть минут на сорок-пятьдесят. Я, однако, моментально проснулся и вскочил на ноги, почувствовав, что кто-то шепчет мне в ухо:

– Le diable est mort…

За отделанными туфом окнами занимался холодный рассвет. Стоя у двери, я обвёл взглядом пустую комнату. В окне виднелся кусочек пейзажа снаружи, частично затянутого туманом, – но я отчётливо различил пожелтевшие сосны и море за ними. Осторожно подойдя ближе, я понял, что на самом деле такой эффект создавали газон и пруд во дворе. И всё равно – возникшая иллюзия заставила меня ощутить что-то вроде тоски по дому.

Я решил, что, как только пробьёт девять, позвоню в редакцию журнала, договорюсь о деньгах и отправлюсь домой. И сразу принялся запихивать книги и рукописи в лежавшую на столе сумку.

Я гнал такси, направляясь с железнодорожной станции на линии Токайдо к себе домой в курортный городок. Водитель, несмотря на холод, почему-то был в плаще. От этого совпадения мне стало неуютно, и я, уставившись в окно, всеми силами старался не смотреть в его сторону. Затем за низкими соснами – на старом шоссе, должно быть, – я увидел похоронную процессию. Там не было видно ни белых бумажных фонарей, ни фонарей с драконами, но впереди и сзади погребального паланкина тихо покачивались золотые и серебряные цветы лотоса…

Вернувшись наконец домой, я – благодаря семье и силе снотворных – прожил пару дней спокойно. С моего второго этажа был виден сосновый лес, а за ними – кусочек моря. Я взял за правило работать там, за письменным столом, только по утрам, под курлыканье голубей. Кроме голубей и ворон, на веранду прилетали воробьи, и мне это нравилось. Держа ручку в руке, я вспоминал поговорку: «Беззаботный, как птичка».

В один из пасмурных, тёплых дней после обеда я пошёл в магазин за чернилами. Но оказалось, что чернила там только цвета сепии – а этот цвет я никогда не любил. Ничего не оставалось, как уйти и отправиться в одиночестве бродить по пустым улицам. Навстречу мне уверенно прошествовал иностранец лет сорока – похоже, близорукий. Это был швед, который жил по соседству и страдал манией преследования. Он к тому же носил фамилию Стриндберг. Поравнявшись с ним, я буквально физически почувствовал его присутствие.

Улица была длиной всего два-три квартала. Однако за то время, которое мне понадобилось, чтобы преодолеть это расстояние, мимо меня четыре раза[154] прошла одна и та же собака, наполовину чёрная. Сворачивая в переулок, я вспомнил виски Black and White – и к тому же меня осенило, что галстук на Стриндберге сегодня был чёрно-белым. Этого я никак не мог счесть простым совпадением. Но если это не совпадение… Тут мне показалось, что по дороге движется только моя голова, и я замер на месте. Рядом с обочиной, за проволочной изгородью, валялся цветочный горшок из стекла с радужным переливом. Рисунок вокруг донышка напоминал очертания крыльев. Тут с вершины сосны слетело несколько воробьёв – но, стоило им приблизиться к горшку, как они, будто сговорившись, снова взмыли вверх…

Придя к родителям жены, я уселся в плетёное кресло у входа в сад. Там, в углу, в загоне из металлической сетки тихо расхаживало несколько белых кур-леггорнов. У моих ног улеглась чёрная собака. Несмотря на терзавшие меня вопросы, которые оставались без ответа, я, сохраняя невозмутимый вид, беседовал с тёщей и младшим братом жены о всяких пустяках.

– Тихо здесь.

– Только по сравнению с Токио.

– А разве здесь случается что-то из ряда вон выходящее?

– Как и везде в нашем мире! – засмеялась тёща.

И правда, этот летний курорт тоже был частью «нашего мира». Всего за год я узнал, как много преступлений и трагедий происходит даже в таком месте: врач пытался постепенно отравить пациента, старуха подожгла дом своего приёмного сына и его семьи, адвокат пытался отобрать у младшей сестры имущество… Дома, где они жили, были для меня наглядным свидетельством того, какой ад – человеческая жизнь.

– И сумасшедший в городке есть, да?

– Вы про Х-тяна? Он не сумасшедший. Просто из ума выжил.

– Значит, ранняя деменция… Каждый раз, когда я его вижу, мне становится жутко. Недавно – уж не знаю, что ему в голову взбрело, – он бил поклоны перед статуей Каннон с лошадиной головой[155].

– Прямо уж «жутко»… Вам бы покрепче быть.

– Но он ведь и так крепче, чем я… – Младший брат жены, с отросшей на щеках щетиной, сидел на кровати и теперь, как всегда застенчиво, присоединился к нашему разговору.

– И у сильного человека есть слабые места.

– Ну уж! Так не пойдёт! – сказала тёща, и я, взглянув на неё, не смог удержаться от кривой усмешки. Брат жены тоже улыбнулся. С улыбкой глядя куда-то вдаль, на сосны за изгородью – совсем молодой, он после болезни казался скорее бестелесным духом, чем человеком, – он задумчиво продолжал: