Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 79)
Он вдруг… всё действительно случилось «вдруг». Он стоял перед книжным магазином, разглядывая альбом с картинами Ван Гога – и вдруг понял живопись. Разумеется, в альбоме были репродукции. И всё равно – даже в этих репродукциях он почувствовал нечто свежее, живое.
Страсть к живописи изменила его восприятие мира. Теперь он обращал внимание на такие вещи, как изгиб ветвей у дерева или припухлость женской щёчки.
Однажды дождливым осенним вечером ему случилось быть под железнодорожным виадуком на окраине города. По другую сторону насыпи стояла одинокая телега. Поравнявшись с ней, он почувствовал, будто кто-то уже прошёл этим путём до него. Кто? Не было нужды спрашивать. Изнутри его двадцатитрёхлетнего сознания на открывавшийся унылый пейзаж смотрел, не выпуская изо рта длинной трубки, голландец с отрезанным ухом…
Вымокший насквозь, он шагал по асфальту. Дождь лил как из ведра. В сыром воздухе он ощущал, как пахнет его прорезиненный плащ.
Проходящий над головой электрический провод ронял фиолетовые искры, и он почему-то засмотрелся на них. В кармане пиджака у него лежали рукописи для журнала, который они выпускали вместе с единомышленниками. Продолжая свой путь под дождём, он вновь посмотрел на провод вверху.
Тот продолжал искрить. Никогда за всю свою жизнь он ничего по-настоящему не хотел. Но теперь ему хотелось заполучить в руки эту фиолетовую искру – пугающую искру в воздухе – так сильно, что он готов был отдать за это свою жизнь.
У всех трупов к большим пальцам были прикреплены бирки на проволочках, с указанием имени, возраста и прочей информации. Его друг, склонившись, сделал надрез скальпелем и начал снимать кожу с мёртвого лица. Под кожей обнаружился слой жира красивого жёлтого цвета.
Он разглядывал труп. Всё это, конечно, нужно было ему для того, чтобы закончить один рассказ, где действие происходило в эпоху Хэйан. Но трупный запах, похожий на запах гниющих абрикосов, вызывал отвращение. Друг, нахмурившись, продолжал бесшумно работать скальпелем.
– В наши дни даже трупов не хватает, – сказал друг. Он вдруг понял, что готов ответить: «Если бы мне понадобился труп, я бы убил – без всякой ненависти». Но, конечно, он не стал говорить этого вслух.
Расположившись под большим дубом, он читал книгу Сэнсэя. Ни единый листочек не шевелился на ветвях дуба в лучах осеннего солнца. Где-то высоко в небе весы со стеклянными чашами пришли в идеальное равновесие – такую картину он представлял себе, читая книгу Сэнсэя.
Занималась заря. Он очутился на перекрёстке какого-то города и смотрел на большой рынок. Рассвет окрашивал стекавшихся туда людей и повозки в розовый цвет.
Он закурил сигарету и неторопливо зашагал по направлению к рынку. На него вдруг залаяла тощая чёрная собака. Он не вздрогнул. Наоборот, в этот момент он любил даже собаку.
Посреди рынка высился платан, раскинувшийся во все стороны. Встав под ним, он посмотрел сквозь ветви на высокое небо – прямо над его головой сияла одна звезда.
Шёл двадцать пятый год его жизни – и третий месяц с тех пор, как он встретил Сэнсэя.
Внутри подводной лодки царил полумрак. Окружённый со всех сторон приборами, он согнулся, чтобы заглянуть в маленький окуляр перископа. Там виднелся залитый светом пейзаж военного порта.
– Должно быть, «Конго» видно, – сказал, обращаясь к нему, флотский офицер. Всматриваясь сквозь квадратное окошечко в маленький военный корабль наверху, он почему-то вспомнил петрушку – слабый запах петрушки на порции бифштекса ценой в тридцать сэн.
Под порывами ветра, поднявшегося после дождя, он шёл по перрону новой станции. Небо ещё было тёмным от туч. На другой стороне перрона несколько железнодорожных рабочих, в унисон поднимая и опуская кирки, звонко пели песню.
Ветер уносил прочь и песню рабочих, и его чувства. Сигарета так и осталась незажжённой. Он чувствовал боль, граничащую с радостью. В кармане пальто так и осталась лежать телеграмма: «Сэнсэй при смерти».
Из-за горы Мацуяма, приближаясь, полз шестичасовой поезд на Токио, за которым стелилась тонкая струйка дыма.
На следующий день после свадьбы он упрекнул жену: «Не начинай сразу тратить деньги впустую». На самом деле, упрёк исходил не столько от него, сколько от его тётки.
Жена принесла извинения и ему, и тётке. А перед ней стояла ваза с жёлтыми нарциссами, которые она купила для него.
Они жили спокойной жизнью. В тени большого бананового дерева, под раскидистыми листьями. Потому что дом их находился в городке у моря, до которого даже на поезде из Токио было ехать больше часа.
Он читал книгу Анатоля Франса, подложив под голову подушку скептицизма, пахнувшего розовыми листьями. Но не заметил, что и в этой подушке оказался кентавр.
Бабочка порхала на ветру, пахнувшем морскими водорослями. На мгновение он почувствовал на пересохших губах прикосновение её крылышек. Но пыльца с них, оставшаяся после этого касания, продолжала блестеть даже несколько лет спустя.
Он встретил её случайно, на лестнице в отеле. Казалось, даже днём её лицо освещал лунный свет. Провожая её взглядом (потому что они даже не были знакомы), он ощутил одиночество, которого никогда раньше не испытывал.
От Анатоля Франса он перешёл к философам восемнадцатого века. Но Руссо он обходил стороной: возможно, потому, что Руссо, часто движимый страстями, был так близок одной из сторон его собственной натуры. Он выбрал другую – исполненную холодного разума, которая предпочитала автора «Кандида».
К двадцати девяти годам жизнь для него была полностью лишена света. Но Вольтер дал ему – вот такому, как есть, – что-то вроде крыльев. Рукотворных крыльев.
И он расправил эти рукотворные крылья, с лёгкостью взмыв к небесам. Радости и печали человеческой жизни потонули перед его взором в свете чистого разума. Он летел прямо к солнцу, не зная преград, осыпая насмешками убогие городские улицы внизу. Как будто забыл о древнегреческом юноше, который утонул в море, когда его рукотворные крылья сгорели, опалённые солнцем.
Они с женой переехали к его приёмным родителям, потому что он устроился работать в газету. Он слепо доверял контракту, состоявшему из одного листа желтоватой бумаги. И лишь потом, вчитавшись, понял: условия не предусматривали никаких обязательств для газеты – только для него самого.
Два рикши бежали по пустынной просёлочной дороге под пасмурным небом. Судя по солёному ветру, дорога вела к морю. Он сидел во второй повозке, удивлялся, что совсем не ждёт предстоящей встречи, и размышлял о том, что, собственно, его сюда привело. Уж точно не любовь. А если не любовь… – чтобы не отвечать себе на этот вопрос, ему оставалось только повторять: «Как бы то ни было, мы похожи». Женщина, сидевшая в повозке впереди, была сумасшедшей. А её младшая сестра к тому же покончила с собой в припадке ревности.
– Что ж, теперь ничего не поделаешь.
Он уже чувствовал ненависть к этой сумасшедшей, ведомой одними только животными инстинктами.
Повозки тем временем миновали кладбище. В воздухе пахло морем. За оградой из прутьев, украшенной устричными раковинами, чернело несколько каменных стел. Глядя поверх них на слабо мерцающее море, он вдруг ощутил презрение к мужу этой женщины, который не сумел завоевать её сердце.
Это была журнальная иллюстрация – но в нарисованном тушью петухе чувствовалась какая-то изюминка. Он даже навёл у друга справки о художнике.
Всего через неделю автор иллюстрации пришёл к нему с визитом. Это было одно из самых примечательных событий в его жизни. В художнике он открыл поэзию, о которой никто не догадывался. А в себе самом – душу, которой прежде не знал.
Однажды прохладным осенним вечером он заметил одинокий стебель кукурузы – и сразу вспомнил о том художнике. Стебель, защищённый грубыми листьями, возвышался на пригорке, и его тонкие корни, видные на поверхности земли, напоминали нервы. Наверное, так выглядел и он сам со своей уязвимостью. Правда, его это открытие лишь расстроило.
– Слишком поздно. Но вот когда придёт время…
Вечерело. Он шёл по площади, и его слегка лихорадило. Несколько высоких зданий светились рядами окон на фоне чистого серебристого неба.
Он остановился на обочине, чтобы подождать её. Минут через пять она подошла; вид у неё был осунувшийся. Но, увидев его, она сказала только: «Устала», – и улыбнулась. Бок о бок они пошли по тускло освещённой площади – впервые. Он чувствовал, что готов отказаться от всего, лишь бы быть с ней.
Сев в машину, она пристально посмотрела ему в лицо:
– Ты не будешь жалеть?
– Не буду, – твёрдо ответил он.
– Я точно не буду жалеть, – сказала она, сжав его руку. Даже сейчас казалось, что её лицо освещает луна.
Он стоял у раздвижной двери-фусума и смотрел на акушерку в белом халате, обмывающую новорождённого. Ребёнок трогательно морщился каждый раз, как мыло попадало ему в глаза, и всё время звонко плакал. Он вдыхал запах младенца, похожего на мышонка, и не мог отвязаться от мысли: «Зачем он пришёл в этот мир, полный горя? Зачем судьба ему дала такого отца, как я?»
Это был первый мальчик, рождённый его женой.
Он стоял у окна в своей комнате, наблюдая за китайскими оборванцами, которые при лунном свете играли под цветущим гранатом в маджонг. Потом, отвернувшись, погрузился в чтение «Исповеди глупца» под низкой лампой. Но, не дочитав и второй страницы, криво усмехнулся. В письме, написанном графине, которая была его любовницей, Стриндберг лгал – так же, как лгал он сам.