Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 80)
Будды с облупившейся краской, небожители, лошади и цветы лотоса почти оглушили его. Глядя на них, он забывал обо всём. Даже о том, как ему повезло вырваться из рук сумасшедшей.
Он шёл с другом по переулкам города, когда навстречу им попался рикша с закрытой навесом повозкой. В ней сидела девушка – та самая, с которой он встречался предыдущим вечером. Даже сейчас, днём, казалось, будто её лицо залито лунным светом. При его спутнике они, конечно, не обменялись и кивком.
– Красавица, – сказал друг. Он посмотрел на весенние горы, видневшиеся в конце улицы, и недрогнувшим голосом ответил:
– Да, весьма красива.
Светило солнце. На просёлочной дороге пахло коровьим навозом. Обливаясь потом, он поднимался по крутому склону. По обеим сторонам дороги разливался аромат спелой пшеницы.
– Убей, убей…
Он уже какое-то время вновь и вновь повторял эти слова. Убить кого? В этом сомнений не было. Он вспомнил подобострастного мужчину с коротко стриженными волосами.
За желтеющим пшеничным полем показался купол католического собора.
Металлический кувшинчик для сакэ. Этот металлический кувшинчик с тонким узором показал ему, что значит красота формы.
Лёжа на широкой постели, они разговаривали обо всём подряд. За окном спальни лил дождь. Казалось, цветущие лилии так и сгниют под этим дождём. Ему по-прежнему казалось, будто её лицо освещает луна. Но это не значило, что ему не прискучило с ней разговаривать. Перевернувшись на живот, он тихонько закурил сигарету и подумал о том, что живёт с ней уже семь лет.
– По-прежнему ли я люблю эту женщину? – спросил он самого себя. Ответ его удивил – хотя, казалось, бы он привык к рефлексии:
– Да, люблю.
Пахло чем-то вроде гнилых абрикосов. Он учуял этот слабый запах, шагая по пепелищу, и подумал, что, как ни странно, вонь разлагающихся на жаре трупов не так уж страшна. Но, дойдя до пруда, заваленного мёртвыми телами, понял, что слова «с души воротит» – совсем не преувеличение. Его особенно поразил труп ребёнка лет двенадцати-тринадцати: глядя на него, он почувствовал что-то вроде зависти. Вспомнились слова: «Те, кого любят боги, умирают молодыми». У его старшей сестры и сводного брата сгорели дома. А муж сестры к тому же отбывал сейчас условный срок за лжесвидетельство.
– Лучше бы все умерли, – в сердцах подумал он, стоя на пепелище.
Он подрался со сводным братом, который был младше. Конечно, на того постоянно давили, приводя в пример старшего. Но и сам он из-за брата потерял свободу. Брату родственники твердили: «Вот каким надо быть». А ему казалось, что он связан по рукам и ногам. Сцепившись друг с другом, они перекатились на веранду, возле которой росла индийская сирень. Он до сих пор помнит шапку огненно-красных цветов под дождливым небом.
Из окна дома, где жил Вольтер, он смотрел на высокие горы. Вершины, покрытые льдом, были пустынны – по ним не скользили даже тени грифов. Лишь один человек – русский невысокого роста[157]– упрямо карабкался по горной тропе.
Когда на дом Вольтера спустилась ночь, он, вспоминая эту взбирающуюся вверх фигуру, написал при ярком свете лампы такие стихи.
Когда ему было тридцать, он незаметно для себя полюбил один пустырь. Там не было ничего – только мох с разбросанными по нему обломками кирпичей и черепицы. Но для него это была картина, сравнимая с пейзажем Сезанна.
Он вдруг вспомнил, что увлекало его лет семь-восемь назад. И одновременно понял, что тогда, семь-восемь лет назад, совершенно не понимал, что такое цвет.
Он собирался жить полной жизнью – чтобы ни о чём не жалеть, когда будет умирать. А на самом деле во всём себя сдерживал, как требовали его приёмные родители и тётка. Так жизнь разделилась на две: светлую и тёмную. Однажды он увидел куклу-арлекина, стоявшую в магазине европейского платья, и задумался, насколько он сам на неё похож. Но другой он – бессознательно – уже давно описал это ощущение в рассказе.
Он гулял по заросшему тростником полю вместе с одним студентом.
– Ваше поколение, наверное, полно желания жить?
– Да, но и вы, наверное…
– Я – нет. У меня только желание писать.
Он сказал правду. В какой-то момент он почувствовал, что утратил к жизни интерес.
– Так ведь желание писать – это и есть желание жить.
Он ничего не ответил. Над рыжими колосьями травы вставал вулкан. Он чувствовал к этому вулкану что-то вроде зависти и сам не понимал почему.
Он встретил женщину, которая могла соперничать с ним интеллектуально. Ему удалось избежать опасности, погрузившись в написание стихов, – так появился цикл «Косибито»[158]. В них воплотилось чувство потери – как бывает, когда сбиваешь с дерева сверкающую снежную шапку.
Они сидели на террасе какого-то отеля, окружённой деревьями, на которых как раз раскрывались почки. Он рисовал, развлекая мальчика – сына той самой сумасшедшей, с которой расстался семь лет назад.
Сумасшедшая закурила сигарету и смотрела, как они играют. На сердце у него было тяжело, но он продолжал рисовать паровозы и самолёты. К счастью, мальчик не был его сыном. И всё равно – слышать, как тот называет его «дяденька», было мучительно.
Потом мальчик куда-то убежал, и сумасшедшая, продолжая курить, кокетливо спросила:
– Тебе не кажется, что он похож на тебя?
– Не кажется. Во-первых…
– Ведь говорят, что существует телегония.
Он промолчал и отвёл глаза – в глубине души ощущая жестокое желание придушить её.
Он беседовал с другом, сидя за столиком в углу кафе. Тот ел печёное яблоко и говорил, что, мол, наступили холода. Он вдруг почувствовал в их беседе что-то не то.
– А ты ведь ещё холостяк?
– Не совсем, женюсь в следующем месяце.
Он разом замолчал. Зеркала по стенам кафе бесстрастно множили число его отражений. В этом чудилась угроза.
– Почему ты критикуешь современное устройство общества?
– Потому, что вижу зло, порождённое капитализмом.
– Зло? Мне казалось, ты считаешь, будто мир не делится на чёрное и белое. А как насчёт твоей собственной жизни?
Так он беседовал с ангелом. С ангелом в безупречном шёлковом цилиндре.
На него напала бессонница. Хуже того, он чувствовал, как слабеет физически. Несколько врачей поставили ему разные диагнозы: повышенная кислотность, атония желудка, сухой плеврит, неврастения, хронический конъюнктивит, нервное перенапряжение…
Но он и сам знал источник своих болезней: он одновременно стыдился себя и боялся их. Их – то есть общество, которое презирал!
В один из снежных дней, после полудня, он сидел в углу кафе, куря сигару и слушая музыку, которая доносилась из граммофона в другом конце зала. Странным образом она проникала в его сердце. Дождавшись, когда мелодия закончится, он решил подойти к граммофону и прочитать, что написано на пластинке.
Моцарт, «Волшебная флейта».
Он мгновенно всё понял. Моцарт, нарушавший все десять заповедей, конечно же, страдал. Но всё-таки не так, как он сам… Опустив голову, он тихонько вернулся за свой столик.
Тридцатипятилетний, он шагал по сосновому лесу в лучах весеннего солнца. Ему вспомнились слова, которые он сам написал пару лет назад: «Боги, к несчастью для них, не могут покончить жизнь самоубийством, как мы».
Снова опускалась ночь. В сгущающихся сумерках на море то и дело вздымались белые барашки. Здесь, под этим небом, он второй раз женился на своей жене. Это было радостью для них – но в то же время он чувствовал боль. Трое детей вместе с ними наблюдали с берега за молниями над морем. Жена держала одного из детей на руках и, похоже, едва сдерживала слёзы.
– Видишь вон там судёнышко?
– Да.
– У него мачта сломана.