Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 67)

На следующее утро он умер. Смерть была лёгкой. Казалось, под конец разум его помутился – например, он произнёс: «Вот военный корабль идёт, флаг подняли. Крикнем „банзай“ все вместе!» Похороны совершенно изгладились у меня из памяти. Помню только, что, когда тело перевозили из больницы домой, в небе над катафалком висела огромная весенняя луна.

В этом году, в середине марта, мы с женой, запасшись для тепла карманными грелками, впервые за долгое время сходили на кладбище. Впервые за долгое время, говорю я, – но ни маленькая могила, ни даже сосна, протянувшая над ней ветви, совсем не изменились.

Три человека, о которых я рассказал, покоятся в уголке кладбища Янака, под одной каменной стелой. Оказавшись там, я вспомнил, как тихо опустили в землю гроб моей матери. Так же, наверное, было и с Хацу-тян. С отцом нет – я помню его прах в крематории; в нём попадались белые кусочки костей и золотые зубы…

На кладбище я ходить не люблю. Будь моя воля, я предпочёл бы вовсе забыть и родителей, и сестру. Но почему-то – может, потому, что мне нездоровилось, – в тот день я, глядя на потемневшую каменную стелу в лучах весеннего солнца, задумался об этих троих: кому из них повезло больше?

Жизнь мотылька Над могильным холмом. Раз – и погасла.

Никогда ещё я с такой остротой не чувствовал, о чём писал Дзёсо[129].

Сентябрь 1926 г.

Диалоги во тьме

Голос: Ты оказался совсем не тем, кем я считал тебя.

Я: Я тут ни при чём.

Голос: Ты способствовал созданию превратного впечатления.

Я: Никогда.

Голос: Ты был эстетом, любящим прекрасное, – или делал вид, будто эстет.

Я: Я действительно эстет.

Голос: Что же ты любишь? Прекрасное? Или единственную женщину?

Я: И то, и другое.

Голос (с холодным смехом): Кажется, ты не видишь противоречия.

Я: А кто сказал, будто оно есть? Допустим, любящий женщину не ценит красоту чайной чашки[130]. Но это лишь потому, что ему не дано.

Голос: Эстет должен сделать выбор.

Я: Увы, у меня от природы слишком много желаний, чтобы я мог жить, как эстет. Но, быть может, в будущем, я и предпочту женщине чайную чашку.

Голос: Выходит, ты непоследователен.

Я: Кто же тогда последователен? Тот, кто сразу после гриппа бежит снова обтираться ледяной водой?

Голос: Прекрати изображать из себя сильную личность. В душе ты слаб, только хорохоришься, чтобы закрыться от общественного осуждения.

Я: Ещё бы! Это самое главное! Если быть открытым для осуждения, оно тебя раздавит.

Голос: Каков наглец!

Я: Я совсем не наглец. От любой мелочи моё сердце сжимается – будто от прикосновения льда.

Голос: Полагаешь себя талантом?

Я: Конечно, я талант. Но не гений. Будь я гением – спокойно почивал бы на лаврах, как Гёте.

Голос: Любовь Гёте была чистой.

Я: Ложь. Россказни литературоведов. В тридцать пять Гёте внезапно сбежал в Италию. Да, сбежал – иначе не скажешь. Только он сам и госпожа фон Штейн знают, что произошло в действительности.

Голос: Это самооправдания. Оправдывать себя легко.

Я: Ничего подобного. Было бы легко – на свете не существовало бы адвокатов.

Голос: Пустозвон! От тебя все отвернутся.

Я: Что ж, у меня останутся деревья и вода – они меня вдохновляют. И библиотека – триста с лишним книг, японских, китайских и европейских.

Голос: Тебя перестанут читать!

Я: Мои читатели – в будущем.

Голос: А будущие читатели принесут тебе средства к существованию?

Я: Этого и нынешние читатели не приносят. Самый большой гонорар за рукопись, который я получил, – десять иен за страницу.

Голос: Но у тебя же есть капиталец?

Я: Только участок земли в Хондзё величиной с кошачью шкурку. И в лучшие свои времена я не имел более трёхсот иен в месяц.

Голос: По крайней мере, у тебя есть дом. А ещё «Хрестоматия новой литературы»[131]…

Я: Дом я с трудом содержу. А деньги за хрестоматию можешь забрать себе. Мне досталось всего четыреста или пятьсот иен.

Голос: Ты ведь составил хрестоматию. За одно это тебе должно быть стыдно.

Я: Но почему?

Голос: Ты заделался педагогом.

Я: Ну уж нет. Это педагоги мечтают, чтобы мы заделались ими. Я просто не стал им уступать свою работу.

Голос: По-прежнему считаешь себя учеником Нацумэ-сэнсэя[132]?

Я: Конечно, я его ученик. Ты, наверное, знаешь только Сосэки-поэта. А не Нацумэ-сэнсэя – безумного гения.

Голос: У тебя нет своих мыслей. А те, что случайно появляются, – противоречат сами себе.

Я: Значит, я развиваюсь. Только дураки считают, будто солнце можно вместить в тазик.

Голос: Твоё высокомерие тебя погубит.

Я: И мне иногда так кажется. Что ж, быть может, я не из тех, кто умирает своей смертью.

Голос: Видимо, смерти ты не боишься? Да?

Я: Я боюсь умирать. Но это не слишком сложно. Я вешался два раза. Мучаешься секунд двадцать – а потом даже приятно. Если я столкнусь с тем, что горше смерти, я без колебаний умру.

Голос: Отчего ж ты до сих пор не умер? Ведь в глазах окружающих ты преступил закон?

Я: Знаю. Как Верлен, как Вагнер, как великий Стриндберг.

Голос: И ты не искупаешь свои грехи.

Я: Искупаю. Нет лучшего искупления, чем страдания.

Голос: Ты безнадёжно порочен.

Я: Напротив – я очень добродетелен. Будь я порочен, я бы так не страдал. Да ещё и пользовался бы любовью, чтобы выжимать деньги из женщин.

Голос: Тогда ты, наверное, дурак.

Я: И правда. Я, наверное, дурак. Вроде того, который написал «Исповедь глупца»[133].

Голос: Ещё и очень наивный.