Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 65)

Конечно, исчезновение его наделало не меньше шума, чем в своё время – воскрешение. Однако и Цунэко, и начальник Хандзабуро, и доктор Ямаи, и главный редактор «Шуньтянь шибао» объясняли его бегство приступом безумия: наверное, безумие понять всё-таки легче, чем наличие у человека лошадиных ног. Такова наша природа: мы всегда ищем лёгких путей. На следующий день после исчезновения Хандзабуро главный редактор «Шуньтянь шибао» Мудагути[122] разразился передовицей следующего содержания:

«Г-н Осино Хандзабуро, сотрудник компании „Мицубиси“, вчера в 17:15 внезапно сошёл с ума и скрылся, не обращая внимания на призывы своей супруги Цунэко. По словам доктора Ямаи, возглавляющего больницу Тунжэнь, прошлым летом г-н Осино перенёс апоплексический удар и в течение трёх дней находился в коме; с тех пор у пациента наблюдались определённые психические отклонения. Судя по содержанию дневника г-на Осино, обнаруженного его супругой, пациент был одержим бредовыми идеями. Однако в данном случае нас в первую очередь интересует отнюдь не диагноз г-на Осино. Нас интересует мера его ответственности перед супругой, г-жой Цунэко.

Семья является основой нашего просвещённого государства, и это налагает серьёзную ответственность на человека, являющегося её главой. Имеет ли он право сойти с ума, когда ему заблагорассудится? Мы позволим себе ответить на данный вопрос однозначно: нет. Представьте, что произойдёт с миром, если дать мужьям право лишаться разума по собственному желанию. Каждый будет счастлив оставить семью и распевать песни на дорогах, или скитаться по горам и долам, или прохлаждаться за казённый счёт в психиатрической лечебнице. Это неизбежно приведёт к тому, что семейные ценности, сложившиеся на протяжении нашей двухтысячелетней истории и составляющие нашу гордость, пойдут прахом. Пословица учит: осуждать нужно не человека, а грех. Мы отнюдь не призываем заклеймить позором личность г-на Осино. Тем не менее, мы хотим привлечь общественное внимание к вопиющему преступлению – самовольному впадению в безумие. Впрочем, дело не только в индивидуальном проступке. Мы обращаем свой обвиняющий перст к власти: ведь ни одно из постоянно меняющихся правительств не сделало ничего, чтобы на законодательном уровне урегулировать проявления психических болезней.

Что касается г-жи Цунэко, она изъявила намерение оставаться в служебной квартире на улице Н. в течение следующего года и ожидать возвращения супруга. Мы со своей стороны выражаем глубочайшее сочувствие убитой горем женщине и надеемся, что руководство компании „Мицубиси“ со свойственной ему мудростью возьмёт на себя заботу о ней».

Через полгода, однако, с Цунэко произошло такое, что не позволило ей и далее питать иллюзии. Дело было ближе к вечеру. Стоял октябрь, и на деревьях в Пекине начали желтеть и опадать листья. Цунэко сидела на диване в гостиной, погрузившись в мысли о прошлом. На губах её уже не было прежней улыбки, да и щёки утратили былую пухлость. Она вспоминала пропавшего мужа, проданную двуспальную кровать и клопов, когда кто-то робко позвонил в дверь. Цунэко не обратила на это внимания, предоставив разбираться консьержу. Но тот, видно, куда-то отошёл и открывать не спешил. Тем временем звонок раздался вновь. Цунэко наконец поднялась с дивана и тихонько подошла к двери.

У входа, где были разбросаны опавшие листья, виднелась в сумерках фигура человека без шляпы. Впрочем, это был не единственный недостаток в его гардеробе: пальто, покрытое пылью и песком, было порвано. Цунэко при виде пришельца почувствовала смутный страх.

– Что вам угодно?

Человек у входа ничего не ответил, лишь склонил голову с отросшими волосами.

– Вам что-нибудь… что-нибудь нужно? – робко повторила Цунэко.

Пришелец наконец поднял голову.

– Цунэко… – сказал он только, и этого хватило, чтобы ей стало ясно, кто перед ней, – будто фигуру озарил лунный свет. Дыхание перехватило. Цунэко продолжала смотреть на мужа, не в силах вымолвить ни слова. Хандзабуро оброс бородой и был сам на себя не похож. Но глаза, в которые она смотрела, – глаза определённо принадлежали именно тому, кого она ждала.

– Дорогой! – вскричала она и хотела было броситься мужу на грудь. Однако стоило ей шагнуть ближе, как она тут же отскочила назад, будто ступила на раскалённые угли: сквозь прорехи в брюках виднелись лошадиные ноги, покрытые гнедой шерстью, различимой даже в сумерках.

– Дорогой! – Цунэко почувствовала, что лошадиные ноги внушают ей неописуемое отвращение – и одновременно поняла, что видит мужа в последний раз. Он по-прежнему с грустью смотрел на неё. Цунэко вновь попыталась броситься к нему в объятья… И опять отвращение пересилило.

– Дорогой! – Услышав это в третий раз, муж отвернулся и тихо вышел за дверь. Цунэко, собрав остатки мужества, метнулась было его удержать – но, не успев сделать и шагу, услышала громкий стук копыт. Побледнев, она смотрела в спину удаляющемуся супругу, не решаясь его окликнуть, пока не осела без чувств на опавшие листья у входа.

После этого Цунэко перестала сомневаться в том, что было написано в дневнике мужа. Чего, впрочем, нельзя сказать о начальнике и коллегах Хандзабуро, докторе Ямаи и главном редакторе «Шуньтянь шибао» Мудагути. Они, конечно, не поверили в лошадиные ноги; более того, объявили, что Цунэко испытала галлюцинацию. Сам я, будучи в Пекине, встречался с доктором Ямаи и господином Мудагути и неоднократно пытался их переубедить, но лишь навлёк на себя насмешки. Впрочем, и это ещё не всё. Недавно писатель Окада Сабуро[123] услышал от кого-то историю Хандзабуро и сообщил мне, что также не верит в человека с лошадиными ногами. Даже если представить, что это правда, писал он, «ноги должны быть передними – тогда ловкая и способная на трюки вроде испанской рыси лошадь может даже научиться ими лягаться, хотя маловероятно, чтобы она овладела этой наукой самостоятельно, если её не объезжал сам майор Юаса».

У меня тоже есть сомнения. И всё же разве их довольно, чтобы отрицать не только дневник Хандзабуро, но и рассказ Цунэко? Кроме того, насколько мне известно, «Шуньтянь шибао», сообщившая о воскрешении нашего героя, на той же полосе размещала и такую заметку:

«Председатель американо-китайского Общества трезвости мистер Генри Барретт скоропостижно скончался в поезде по пути из Пекина в Ханькоу. Поскольку погибший держал в руке склянку с некой жидкостью, первоначальной версией считалось самоубийство. Однако анализы показали, что в сосуде был алкоголь».

Январь 1925 г.

Социалист

В молодости он был социалистом. От него даже угрожал отречься отец, мелкий чиновник. Но он не сдавался – на его стороне была поддержка соратников и собственный горячий энтузиазм.

Они организовали кружок, печатали десятистраничные брошюры, проводили публичные лекции. Он, само собой, никогда не пропускал собраний и порой писал для брошюр статьи. Кажется, кроме друзей, их никто не читал. Впрочем, одной, под названием «Вспоминая Либкнехта», он в некотором роде гордился: быть может, недостаточно аргументированная, она, тем не менее, была полна страсти и поэзии.

Со временем он окончил учёбу и устроился на работу в редакцию журнала – что не мешало ему, как прежде, ходить на каждое собрание. Там они с товарищами всё так же горячо обсуждали актуальные проблемы – и, больше того, мало-помалу, как вода точит камень, пытались переходить от теории к практике.

Отец в его дела более не вмешивался. Наш герой женился и переехал в небольшой домик. Места там и правда было мало, но он не то что не роптал на тесноту – напротив, чувствовал себя весьма счастливым. Жена, щенок, тополь во дворе – всё это создавало неведомое ему ранее ощущение маленького собственного мирка.

Отчасти из-за семьи, отчасти из-за большой занятости на работе он уже не мог посещать социалистический кружок постоянно. Энтузиазм его, впрочем, не угас. По крайней мере, сам он верил, что за последние годы совершенно не изменил своих взглядов. Но его товарищи… товарищи были с ним не согласны. Недавно пополнившие их ряды новички ничуть не стеснялись клеймить нашего героя за леность.

Из-за этого он в какой-то момент непроизвольно отдалился от кружка ещё больше. Потом он стал отцом и совсем погрузился в семейную жизнь. Но к прежним идеям не охладел – и всё так же засиживался допоздна под лампой, штудируя труды социалистов. Постепенно он стал ощущать, что недоволен тем десятком статей, которые написал ранее, – особенно той, что называлась «Вспоминая Либкнехта».

Соратники тем временем потеряли к нему интерес, придя к выводу, что он недостоин даже критики. Они оставили его – и других, ему подобных, – за бортом и, не покладая рук, продолжали работу. Встречая кого-то из старых товарищей, он не упускал случая посетовать на обстоятельства, но сам явно был доволен мирной жизнью простого обывателя.

Проработав в редакции долгие годы, он заслужил доверие руководства. Теперь он мог позволить себе большой дом – и воспитывал уже нескольких детей. Что до его увлечённости… бог знает, куда она делась. Порой он сидел в плетёном кресле, наслаждаясь сигарой, и вспоминал молодость. Нельзя сказать, что воспоминания совсем не ранили. Но его неизменно спасало восточное умение примиряться с судьбой.