Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 64)
Первой – и, возможно, самой лёгкой – задачей было сделать так, чтобы ничего не заподозрили коллеги. Если почитать дневник Хандзабуро, становится ясно, что угроза разоблачения следовала за ним по пятам.
«…июля. Проклятый китаец, подсунул мне эти чёртовы ноги! Там целый рассадник блох. На работе сегодня ноги так чесались, что я чуть с ума не сошёл. Нужно приложить все силы, чтобы избавиться от насекомых».
«…августа. Заходил сегодня к начальнику обсудить продажи. Пока мы говорили, он всё время принюхивался. Похоже, от моих ног несёт лошадью даже в сапогах…»
«…сентября. Управляться с лошадиными ногами ещё сложнее, чем ездить верхом. Сегодня до обеда мне понадобилось срочно сбегать по делу, и я поспешил вниз по лестнице. Думал, конечно, только о работе, как любой на моём месте, – даже забыл про лошадиные ноги. И что же – споткнулся на седьмой ступеньке и сразу пробил её насквозь…»
«…октября. Постепенно научился управляться с лошадиными ногами. Понял в конце концов, что главное – балансировать тазом. Сегодня, правда, вышла промашка. Впрочем, виноват не только я. Утром часов в десять я взял рикшу и поехал на службу. Парень потребовал двадцать сэн вместо двенадцати – вцепился в меня и не хотел пускать в контору. Я до того разозлился, что вдруг лягнул его – да так, что он отлетел, будто футбольный мяч. После, конечно, пожалел. Но получилось до того уморительно, что я не мог не смеяться. Так или иначе, надо орудовать ногами поосторожнее».
Усыпить бдительность Цунэко было гораздо сложнее, чем обмануть коллег. Дневник Хандзабуро полон сетований на эту тему.
«…июля. Цунэко – мой злейший враг. Под предлогом того, что нужно жить как просвещённые люди, переделал нашу японскую комнату на западный манер. Теперь не придётся разуваться на глазах у жены. Цунэко, похоже, расстроена, что у нас больше нет татами. Но с моими ногами японский интерьер не для меня – даже если ходить в носках».
«… сентября. Сдал сегодня двуспальную кровать в магазин подержанной мебели. Помню, как купил её на аукционе у американца, а когда возвращался оттуда, шёл по аллее в нашем квартале – деревья как раз были в полном цвету, в каналах отражались огни, красота. Увы, сейчас не время предаваться подобным воспоминаниям. Прошлой ночью едва не лягнул Цунэко в бок».
«… ноября. Сегодня сам отнёс бельё в прачечную – не в ту, куда ходим обычно, а в другую, возле Дунъаньского рынка. Впредь придётся так и делать, а то к исподнему, кальсонам и носкам изнутри пристаёт уж очень много конской шерсти».
«… декабря. Носки постоянно рвутся. Расходы на них очень трудно скрывать от Цунэко».
«… февраля. Я, разумеется, никогда не снимаю ни носки, ни кальсоны, когда ложусь спать. К тому же приходится изо всех сил кутать ноги в одеяло, чтобы Цунэко ничего не заметила. Вчера перед сном она сказала мне: «Какой же ты мерзлявый. Ты что же, поясницу меховым пледом обмотал?» Возможно, близок день, когда правда о лошадиных ногах выйдет наружу».
Хандзабуро поджидали и другие опасности – всё и не перечислишь. Но особенно меня поразил в его дневнике случай, описанный ниже.
«… февраля. Сегодня во время обеденного перерыва заглянул в букинистическую лавку возле храма Лунфу. Перед лавкой стоял конный экипаж – не европейский, а китайский, с синим пологом. На козлах, конечно, отдыхал кучер. Я, не обратив на повозку никакого внимания, хотел было зайти в магазин. Но тут кучер, щёлкнув кнутом, закричал: «Цо, цо!» «Цо», – так говорят китайцы, чтобы заставить лошадь пятиться. Повозка сразу же сдала назад. И вдруг мои ноги тоже шагнули назад, хотя сам я по-прежнему направлялся в книжную лавку. Чувства мои в тот момент не поддаются описанию – то ли ужас, то ли ошеломление. Я тщетно пытался двинуться вперёд – непреодолимая сила тянула меня назад. Когда кучер наконец протянул долгое «Цо-о-о», я испытал счастье: ноги мои прекратили пятиться. Но и это ещё не всё. Вздохнув с облегчением, я невольно перевёл взгляд на повозку. Тут запряжённая в неё пегая лошадь заржала самым странным образом. Странным? Нет, не так. Я определённо распознал в её звонком ржании смех. И мало того – из моего собственного горла едва не вырвались похожие звуки. Не дай бог кто-нибудь услышит такое. Я заткнул обеими руками уши и сбежал оттуда…»
Судьба готовила для Хандзабуро решающий удар – иначе и не скажешь. Однажды ближе к концу марта, после полудня, он вдруг обнаружил, что его ноги принялись гарцевать и словно бы пританцовывать. Почему же они так оживились? Чтобы найти ответ, необходимо вновь обратиться к дневнику. Увы, записи обрываются днём ранее. Тем не менее, исходя из уже описанного, можно предположить, что произошло. Опираясь на классические источники – «Трактат об управлении лошадью», «Записки о лошадях», «Собрание сведений о лечении быков, лошадей и верблюдов» Юань Хэна, «Трактат о том, как правильно оценить лошадь» Бо Ле, – думаю, я понимаю, почему ноги пришли в волнение.
В тот день бушевала песчаная буря – такое случается весной, когда ветер из монгольских степей приносит в Пекин пыль и мелкий песок. Согласно заметке в «Шуньтянь шибао», подобной бури не бывало лет десять: «В пяти шагах от ворот Чжэнъян[121] не было видно их крыши». Ноги Хандзабуро принадлежали лошади с рынка за воротами Дэшень – животное монгольской породы было привезено из провинции Хэбэй. Вполне естественно, что учуяв ветер родной степи, ноги принялись скакать и гарцевать. Более того, стояла пора, когда за пределами Великой стены лошади носились по степи, отчаянно ища пару для случки. Если всё это принять во внимание, становится понятно, что и лошадиные ноги никак не могли устоять на месте.
Прав я или нет, а говорят, будто Хандзабуро в тот день даже на службе никак не мог угомониться и постоянно подпрыгивал и пританцовывал. А уж по дороге домой он, пока пробежал три квартала, успел подмять семь рикш с повозками. Вернувшись в последний раз к себе, он, по рассказам Цунэко, ввалился в гостиную, дыша часто, как собака, и там, упав на диван, велел ошарашенной жене принести верёвку. Цунэко, видя состояние мужа, конечно, вообразила нечто ужасное: на Хандзабуро лица не было, да к тому же он всё время перебирал ногами в высоких сапогах, как будто не мог успокоиться. С губ у неё сползла обычная улыбка, и она принялась умолять супруга сказать, зачем ему верёвка. Но Хандзабуро лишь со страдальческим видом повторял, утирая пот со лба:
– Скорее, скорее неси, а то уже невмоготу.
Делать нечего – Цунэко принесла моток бечёвки, которой перевязывали пакеты, и муж принялся обматывать ею ноги поверх голенищ. Тут в душу женщины закрался страх: а не сошёл ли он с ума? Пристально глядя на супруга, Цунэко дрожащим голосом предложила позвать доктора Ямаи.
Хандзабуро, продолжая торопливо перетягивать ноги бечёвкой, наотрез отказался:
– Да что он вообще понимает, этот коновал! Шарлатан! Самозванец! Пойди лучше сюда, держи меня.
Обнявшись, они присели на диван. Песчаная буря, бушевавшая в городе, усиливалась. Теперь лучи заходящего солнца не могли проникнуть сквозь плотную мглу, лишь окрашивая её в мутно-красный цвет. Тем временем ноги Хандзабуро всё не успокаивались. Даже обмотанные бечёвкой, они постоянно топтались на месте, будто давя на невидимые педали. Цунэко пыталась на разные лады то отвлечь мужа, то подбодрить.
– Дорогой, дорогой, почему ты так дрожишь, что происходит?
– Ничего. Ничего серьёзного.
– Ты и вспотел весь… Может, летом съездим домой, в Японию? Давай, а? Давно уже там не были.
– Хорошо, поехали. Давай вернёмся в Японию и там останемся.
Время текло медленно – пять минут, десять, двадцать… Как позднее рассказала Цунэко репортёру «Шуньтянь шибао», в эти минуты она чувствовала себя, будто связанный по рукам и ногам пленник. А через полчаса узы наконец не выдержали – правда, не те, что мерещились Цунэко, а те, что соединяли Хандзабуро с его домом и семьёй. Под очередным порывом ветра задребезжали окна, затянутые красноватой мглой. Одновременно с этим Хандзабуро, громко что-то выкрикнув, вдруг подскочил вверх на добрый метр. Цунэко увидела, как рвётся связывавшая его бечёвка. И тут… Этого, впрочем, она не рассказывала – потому что, увидев прыжок супруга, повалилась без чувств на диван. О том, что случилось дальше, репортёрам поведал консьерж-китаец, который работал в здании. Хандзабуро бросился к выходу, будто за ним гнались. Выскочив на улицу, он на мгновение остановился – но тут же вздрогнул всем телом и испустив странный, похожий на лошадиное ржание крик, рванулся бежать и исчез в клубах пыли…
Что происходило с Хандзабуро дальше, неизвестно и по сей день. Корреспондент «Шуньтянь шибао» сообщил, что около восьми вечера очевидцы наблюдали в пробивавшемся сквозь пыль лунном свете, как мужчина без шляпы бежал по железнодорожным путям под горой Бадалин, известной видами на Великую китайскую стену. Впрочем, можно ли этому верить? Одновременно другой репортёр той же газеты написал, что в те же самые восемь вечера того же дня мужчину без шляпы видели бегущим в пыли под дождём вдоль каменных изваяний людей и животных по дороге к Тринадцати гробницам династии Мин. Приходится заключить, что на самом деле никто не знает, куда отправился Хандзабуро, выбежав за ворота дома по улице Н.