Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 63)
Барышня, написавшая письмо, – экзальтированная невежда. Чем бесконечно ныть и жаловаться, давно бы поступила на курсы машинисток. «Какой болван», надо же! Её уколы в мой адрес я с пренебрежением отбросил. Но одновременно во мне шевельнулось что-то вроде сочувствия. Сколько бы она ни упиралась, а в конце концов наверняка выйдет за своего инженера из осветительной компании или кого-то в этом роде. Мало-помалу заделается обычной хозяюшкой, романсы-нанивабуси полюбит, забудет про пагоду храма Сайсёдзи. И примется рожать детей, точно свинья – поросят…
Подобранное послание я забросил в ящик стола. Туда, где, постепенно желтея, лежат мои собственные старые письма, а вместе с ними – мои мечты.
Лошадиные ноги
Главного героя нашей истории звали Осино Хандзабуро. Ничего особенного он собой не представлял – обычный конторский служащий лет тридцати, работающий в пекинском отделении корпорации «Мицубиси». В Пекин он приехал после окончания Коммерческого университета, за два месяца до описываемых событий. У коллег и начальства был не то чтобы на хорошем счету, но и не то чтобы на плохом. Словом, человек заурядный. Выглядел Хандзабуро соответствующим образом – и так же складывалась его семейная жизнь.
Два года назад Хандзабуро женился на девушке по имени Цунэко[118]. Союз они заключили не по любви – то был обычный договорной брак, где свахами выступила пара пожилых родственников. Красотой Цунэко не отличалась; впрочем, и некрасивой её назвать было нельзя. На пухлощёком лице всегда играла улыбка, за исключением разве что случая, когда по пути из Мукдена в Пекин её в купе поезда покусали клопы. Впрочем, больше о таком беспокоиться не приходилось: в служебном жилье на улице Н., в гостиной, всегда стояла пара банок инсектицида «Летучая мышь».
Я сказал, что семейная жизнь Хандзабуро протекала исключительно заурядно. Так и было. Они с Цунэко вместе ужинали, слушали граммофон, ходили в кинематограф – словом, жили совершенно так же, как все остальные конторские служащие в Пекине. Но никому не дано избегнуть того, что написано на роду, – и однажды после полудня судьба одним махом разрушила их привычную рутину. Осино Хандзабуро, сотрудник компании «Мицубиси», скоропостижно скончался от апоплексического удара.
В тот день Хандзабуро, как всегда, работал с документами за своим столом в конторе у ворот Дундань. Сидевшие напротив коллеги также не замечали ничего необычного. Как вдруг Хандзабуро – видно, собираясь передохнуть, – взял в рот сигарету и хотел было зажечь спичку, но вместо этого упал лицом вниз и тут же умер. И хотя смерть, конечно, не слишком впечатляющая, нареканий наш герой на себя не навлёк. Люди обожают критиковать чужую жизнь, но, по счастью, хотя бы не чужую смерть. Напротив, и начальство, и коллеги выразили вдове усопшего глубочайшие соболезнования.
Согласно диагнозу, поставленному главным врачом больницы Тунжэнь доктором Ямаи, причиной смерти стало кровоизлияние в мозг. К сожалению, самого Хандзабуро заключение не убедило. Более того, он даже не счёл, что мёртв, – и потому немало удивился, обнаружив себя в незнакомом учреждении.
Ветер тихонько колыхал занавески в залитом солнцем окне. За окном ничего не было видно. Посреди помещения стоял большой стол, где двое китайцев в белых традиционных одеждах внимательно изучали конторские книги. Одному на вид было лет двадцать. У другого имелись длинные, слегка пожелтевшие усы.
Молодой, ведя ручкой по гроссбуху и не глядя на Хандзабуро, окликнул:
– Are you mister Henry Barrett, aren’t you?[119]
Хандзабуро очень удивился, однако как мог спокойно и на правильном китайском ответил:
– Нет, я Осино Хандзабуро из японской корпорации «Мицубиси».
– А, так вы японец? – в свою очередь удивился молодой, наконец подняв глаза. Второй, постарше, записывавший что-то в конторскую книгу, тоже ошеломлённо уставился на Хандзабуро. – Что будем делать? Это не тот.
– Плохо дело. Очень плохо. Такого со времён Синьхайской революции не случалось. – Пожилой китаец, похоже, вышел из себя: перо в его руке затряслось. – Немедленно отправь его обратно.
– А вы… так, Осино-кун, минутку. – Молодой китаец вновь развернул толстый гроссбух и углубился в чтение, бормоча что-то себе под нос. Когда он оторвался от книги, лицо его выражало ещё большее изумление. – Невозможно, – сказал он старшему. – Осино Хандзабуро три дня как мёртв.
– Три дня?
– Да, и ноги уже сгнили. Обе, от самых бёдер.
Хандзабуро снова опешил. Во-первых, если верить только что услышанному диалогу, он был мёртв. Во-вторых, с момента его смерти прошло три дня. В-третьих, у него сгнили ноги. Что это ещё за глупость? С ногами у него всё в порядке… он бросил взгляд вниз и невольно вскрикнул. Неудивительно: его белые брюки с тщательно заутюженными стрелками и белые же носки свободно болтались, покачиваясь от задувавшего в окно ветра! Хандзабуро не верил своим глазам. Однако, ощупав себя обеими руками, убедился в том, что от бёдер и ниже в штанинах, кажется, был лишь воздух. Тут он наконец упал на пол – прямо на пятую точку. Одновременно с этим ноги – точнее, штанины – также опустились и легли рядом, будто сдувшиеся воздушные шарики.
– Ладно. Ладно. Сейчас что-нибудь придумаем, – сказал ему пожилой китаец и, по-прежнему рассерженный, повернулся к подчинённому: – Это твоя вина. Понял? Только твоя. Немедленно пиши объяснительную. Бланки вон там. Где сейчас Генри Барретт?
– Я только что проверил, он уехал в Ханькоу.
– Телеграфируй в Ханькоу, пусть доставят сюда его ноги.
– Увы. Пока их довезут из Ханькоу, у господина Осино и туловище сгниёт.
– Плохо. Очень плохо. – Старик вздохнул. Казалось, даже усы его обвисли сильнее. – Немедленно пиши объяснительную. А из пассажиров больше никого не осталось?
– К сожалению, все уже час назад отбыли. Лошадь есть одна.
– Что за лошадь?
– С лошадиного рынка у ворот Дэшень. Только что умерла.
– Ну так дай ему ноги от этой лошади. Пусть хоть конские – всё лучше, чем никаких. Пойди, принеси их.
Молодой китаец вышел из-за стола и куда-то исчез. Хандзабуро испытал шок в третий раз: судя по услышанному разговору, ему приставят конечности от лошади. Как с ними жить?
Сидя на полу, он взмолился:
– Послушайте, не надо мне лошадиных ног, прошу! Я лошадей на дух не переношу! Пожалуйста, дайте мне человеческие ноги, я больше в жизни ни о чём не попрошу. Хоть от этого Генри Как-его-там. Пусть волосатые будут, но человечьи!
Пожилой китаец посмотрел на него с сочувствием.
– Были бы человечьи, дал бы, – закивал он. – К сожалению, человечьих сейчас нет. Полно вам, не такая уж это катастрофа. У лошадей ноги выносливые – если вовремя менять подковы, то все горные тропы вам будут нипочём…
Тут откуда ни возьмись вновь появился младший с парой лошадиных конечностей, которые держал с видом коридорного, подносящего гостю сапоги. Хандзабуро попытался было сбежать – однако без обеих ног не смог даже подняться с пола. Китаец, приблизившись, принялся стягивать с него белые туфли с носками.
– Нет! Так нельзя! Что угодно, только не лошадиные! Вы не смеете менять мне ноги без моего согласия! – закричал Хандзабуро, но молодой уже засунул ему в штанину одну из ног. Та впилась в правое бедро, будто зубами. За этим последовала и вторая, которая тоже крепко вцепилась в плоть.
– Ну вот и отлично! – Молодой клерк с довольной улыбкой потёр руки; на пальцах у него красовались длинные ногти.
Хандзабуро тупо уставился на свои новые конечности: из белых штанин торчали две лошадиные ноги, покрытых густой гнедой шерстью и заканчивающиеся копытами…
Дальнейшее изгладилось у него из памяти – по крайней мере, чётких воспоминаний не осталось. Смутно помнилось, как он пререкался с двумя китайцами. Потом – как вроде бы падал с крутой лестницы. Но всё это терялось в тумане. Как бы то ни было, поблуждав среди странных видений, он очнулся в гробу – в служебном жилье на улице Н. Более того, над гробом стоял молодой священник из храма Хонгандзи и читал заупокойную службу.
Воскрешение Хандзабуро, разумеется, произвело фурор. Газета «Шуньтянь шибао»[120] даже посвятила ему заметку на три столбца с большой фотографией. Там, в частности, говорилось, что Цунэко в траурной одежде улыбалась ещё больше, чем обычно. На деньги, собранные для покупки поминальных благовоний, начальство и коллеги Хандзабуро устроили вечеринку в честь его возвращения к жизни. Едва не пострадало лишь реноме доктора Ямаи. Впрочем, эскулап вышел из положения чрезвычайно ловко: с невозмутимым видом пуская кольца сигарного дыма, он заявил, что природа, мол, хранит множество тайн, неподвластных медицинской науке, – и так восстановил свою репутацию, пожертвовав репутацией профессии.
Тем не менее, сам Хандзабуро совсем не выглядел счастливым – даже на праздновании в свою честь. И неудивительно: ведь его ноги каким-то образом превратились в лошадиные – покрытые гнедой шерстью и с копытами вместо пальцев. Каждый раз, видя их, он чувствовал прилив жалости к себе. Если про такое узнают на работе, уволят как пить дать. Коллеги, поди, и разговаривать с ним больше не захотят. А Цунэко… «О женщины, вам имя – вероломство!» Наверняка Цунэко не исключение и не захочет иметь мужа с копытами… В общем, Хандзабуро укрепился в решении никому свои ноги не показывать. По этой причине он отказался от японской одежды и стал носить сапоги, а идя в ванную, плотно закрывал окна и двери. Несмотря на все предосторожности, тревога его не оставляла – и не зря.