Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 61)
Не знаю, сколько прошло времени, но, вдруг проснувшись при свете слабенького бумажного фонаря, я услышала непонятный шорох. Что это – мыши? Или к нам пробрался вор? Или просто уже утро? Теряясь в догадках, я осторожно приоткрыла глаза. У моего изголовья, боком ко мне, сидел в ночном юката отец. Вот как! Но удивительно было другое: перед ним стояли мои куклы-хина – те самые, которых я не видела с прошлой весны!
В таких случаях говорят: «то ли явь, то ли сон»… Я, затаив дыхание, созерцала представшее предо мной чудо: император со скипетром из слоновой кости, императрица в украшенной драгоценностями короне, мандариновое дерево справа, цветущая сакура слева, прислужники с высокими зонтиками, придворные дамы с подносами в руках, миниатюрные лакированные комоды и туалетные столики, отделанная перламутром ширма, крохотная посуда, расписные фонари, шары из цветных ниток – а над ними в свете бумажного фонаря профиль моего отца…
Наяву ли… впрочем, я повторяюсь. Быть может, мне и правда в ту ночь приснился сон про кукол-хина? Что, если я, горя желанием на них взглянуть, сама внушила себе эти видения? Ответа у меня нет до сих пор.
Знаю лишь: тогда, среди ночи, я видела своего пожилого отца, который в одиночестве смотрел на кукол. Это я помню точно. И пусть то был сон – неважно. Так или иначе, я увидела отца, похожего на меня; отца, который знал минуты слабости, – несмотря на всю свою строгость.
Рассказ «Куклы-хина» я начал писать несколько лет назад и закончил сейчас – не только по просьбе господина Такиты. Дело в том, что недавно в доме одного англичанина в Йокогаме я заметил, как маленькая рыжеволосая девочка играет с головой старой куклы-хина. Кто знает, быть может, такая участь ждала и кукол из рассказа – и они сейчас лежат где-нибудь в ящике для игрушек, вперемешку с резиновыми европейскими и оловянными солдатиками.
Холод
Стояло зимнее утро. Недавно перестал идти снег. Ясукити сидел в преподавательской комнате на кафедре физики и смотрел на огонь в печи. Пламя, казалось, дышало: то вспыхивало жаркими жёлтыми языками, то вновь опадало до самых угольев – показывая, как деятельно борется с царившим в комнате холодом. Ясукити вдруг представил себе космический холод за пределами Земли – и ощутил к раскалённым углям в печке что-то вроде сочувствия.
– Хорикава-кун!
Ясукити поднял глаза на физика по фамилии Миямото, который, заложив руки в карманы, остановился перед печкой. Близорукий Миямото смотрел на него сквозь очки, под тонкими усами играла благодушная улыбка.
– Хорикава-кун, а ты знаешь, что женщина – физическое тело?
– Что животное – знаю.
– Не животное. Физическое тело. Я эту истину открыл в результате кропотливейшей работы!
– Хорикава-сан, вы не слушайте всерьёз, что Миямото-сан говорит! – вступил в разговор другой преподаватель физики, Хасэгава. Ясукити обернулся. Лысеющий Хасэгава сидел за столом позади, проверяя экзаменационные работы: по лицу его расползалась смущённая улыбка.
– Вот ещё новости! Да ведь моё открытие, Хасэгава-кун, вас же и осчастливит! Хорикава-кун, тебе известен принцип теплопередачи?
– Теплопередачи? Это как электропередача, что ли?
– Беда с вами, литераторами! – вздохнул Миямото, подбрасывая в печку угля. – Когда два тела разной температуры соприкасаются, тепло начинает передаваться от более горячего к более холодному, до тех пор, пока температуры этих тел не сравняются.
– А как иначе-то?
– Вот, это закон теплопередачи и есть. Теперь возьмём женщину как физическое тело. Пока понятно? Если женщина – физическое тело, то и мужчина – физическое тело. Тогда теплу соответствует любовь. Когда мужчина и женщина вступают в контакт, любовь передаётся, как тепло, – от мужчины, увлечённого больше, к женщине, увлечённой меньше, пока оба не окажутся влюблены одинаково. Вот у Хасэгавы-куна так и происходит.
– Ну вот, началось! – запротестовал тот, но рассмеялся с довольным видом, будто от щекотки.
– Допустим, Е – это количество теплоты, проходящей через площадь S за единицу времени T. В таком случае… Видите? H – температура, Х – расстояние от источника тепла, К – теплопроводность вещества. Тогда для Хасэгавы-куна… – Миямото принялся писать на небольшой грифельной доске какие-то формулы, но, не закончив, обернулся с нарочитой досадой: – Эх, Хорикаве-куну и открытием не похвастаешься – не поймёт ведь! …Так или иначе, невеста Хасэгавы-куна, похоже, начала в него влюбляться – всё по законам физики!
– Да, если бы и правда найти такую формулу, жизнь стала бы куда проще.
Ясукити, вытянув ноги, лениво смотрел на заснеженный пейзаж за окном. Кафедра физики занимала угловой кабинет на втором этаже, поэтому оттуда была хорошо видна спортивная площадка, аллея за ней, а ещё дальше – здание из красного кирпича. И море – там и сям в просветах между домами, вдалеке, просматривались его стальные волны.
– А вместо этого у нас сплошные литераторы! Что там последняя книга, хорошо продаётся?
– Как обычно – совсем не продаётся. Никакой передачи тепла между автором и читателем. Кстати, Хасэгава-кун, а вы свадьбу ещё не сыграли?
– Нет, месяц остался. Столько хлопот, я даже работой заниматься не могу!
– Видно, от нетерпения!
– Я же не Миямото-сан! Нужно дом снимать, а я никак не могу подыскать. В воскресенье весь город обошёл. Вроде найдёшь такой, который сдаётся, – ан нет, хозяева уже договорились с другими жильцами.
– А там, где я живу, не искали? Если, конечно, не против каждый день ездить в училище на поезде.
– Далековато. Хотя, говорят, в том районе как раз можно снять, да и невеста там хотела бы жить… Эй, Хорикава-сан, у вас обувь не сгорит?
В какой-то момент Ясукити прислонил подошвы ботинок к печке, и от них уже шёл дымок, распространяя запах горелой кожи.
– Смотри-ка, тоже теплопередача! – засмеялся Миямото, протирая очки и близоруко щурясь исподлобья.
Через несколько дней, морозным и пасмурным утром, Ясукити изо всех сил спешил, чтобы успеть на поезд из домика в горах, где жил. Справа от дороги расстилались поля, слева – тянулась железнодорожная насыпь шириной метра четыре. С безлюдных полей то и дело доносился слабый шум – как будто кто-то ходил между рядов. На самом же деле это ломался лёд, намёрзший под пластами вспаханной земли.
Тем временем по насыпи, дав протяжный свисток, неспешно проехал восьмичасовой поезд на Токио. Ясукити нужно было в другую сторону – его поезд отходил на полчаса позже. Он вынул часы – но те почему-то показывали восемь пятнадцать; Ясукити решил, что они идут неправильно. «Сегодня точно не опоздаю», – даже подумал он. Поля вдоль дороги постепенно сменились живой изгородью. Он прикурил сигарету «Асахи» и с облегчением зашагал дальше.
Посыпанная щебнем дорога поднималась к переезду, и он беззаботно направился туда. По обе стороны почему-то толпились люди. «Кто-то попал под поезд», – сразу подумал Ясукити. По счастью, у ограждения отирался знакомый паренёк – приказчик из мясной лавки – с навьюченным поклажей велосипедом. Зажав в пальцах горящую сигарету, Ясукити постучал его по плечу.
– Эй, что тут случилось?
– Человека переехало! Давешний поезд в Токио! – выпалил парнишка в тёплых наушниках. Лицо его было до странности возбуждённым.
– Кого?
– Сторожа при переезде. Спасал школьницу – та чуть под колёса не угодила. Помните книжную лавку Нагаи на Хатиман-маэ? Вот оттуда девчонка.
– Так жива девочка-то?
– Да, вон там она, плачет.
«Вон там» было по другую сторону переезда. Ясукити и правда увидел девочку, которую расспрашивал о чём-то полицейский. С ним время от времени заговаривал другой человек – вероятно, помощник. Что до погибшего… Перед будкой лежал накрытый циновкой труп. Ясукити замутило – и одновременно, чего скрывать, стало очень любопытно. Издалека было видно, что из-под циновки торчат ноги – точнее, ботинки.
– Труп вот они перенесли.
С той стороны, где стоял Ясукити, несколько железнодорожных рабочих обступили небольшой костёр под семафором. В ледяном воздухе жёлтые языки пламени, казалось, не давали ни тепла, ни дыма. Один из рабочих, одетый в шорты и гетры, повернулся к огню спиной, пытаясь согреться.
Ясукити двинулся через переезд. Здесь, рядом со станцией, путей было несколько, поэтому он задавался вопросом, где именно сбили сторожа. Впрочем, это выяснилось быстро: один из путей красноречиво говорил о случившейся совсем недавно трагедии. Ясукити почти инстинктивно отвёл глаза, но это не помогло – густая красная жидкость на холодно поблёскивающем металле мгновенно врезалась ему в память. Кровь до сих пор чуть заметно дымилась.
Десять минут спустя Ясукити беспокойно мерил шагами станционную платформу, не в силах выбросить из головы ужасное зрелище, которому только что стал свидетелем. Особенно поразил его поднимавшийся от крови пар. Он вспомнил недавний разговор о теплопередаче. Живое тепло, согревавшее кровь, согласно законам природы, о которых говорил Миямото, неуклонно и неумолимо поглощается мёртвым железнодорожным полотном. И неважно, чья была кровь и чья жизнь: сторожа, который исполнил свой долг, или какого-нибудь страшного злодея. Ясукити, конечно, понимал бессмысленность подобных рассуждений. Да, почтительный сын тоже может утонуть, а добродетельная женщина – сгореть в пожаре. Он много раз твердил себе: мол, такова жизнь. Но действительность вокруг настолько угнетала, что принять эту логику было непросто.