Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 60)

– Папа, прошу, хоть последний разочек… – привычно завела я, заглядывая отцу в глаза. Тот, однако, не смягчился – да и слушать меня не захотел.

– Я ведь уже всё сказал. …Эйкити! Сбегай, пока светло, в лавку Марусы – дело есть к нему.

– Передать, чтобы пришёл?

– Да, он обещал лампу керосиновую принести… впрочем, ты сам её можешь забрать.

– А разве у него есть керосиновые лампы? – спросила я. Отец будто не обратил внимания, но – редкое зрелище! – расплылся в улыбке.

– Только подсвечник не принеси… Я его попросил купить для меня лампу. Он-то в них лучше разбирается.

– Значит, «вечную» выкинем?

– Да, пора бы.

– Нужно избавляться от старья. Может, и матери повеселее станет с новой лампой.

Отец вернулся к своим книгам и принялся щёлкать костяшками счётов. Но меня такое безразличие только подстегнуло, и я начала теребить его сзади за плечо:

– Ну па-а-апа, ну пожалуйста!

– Отстань! – резко бросил он, даже не обернувшись. Мало того – старший брат принялся сверлить меня сердитым взглядом. Совсем упав духом, я побрела в глубину дома. Матушка, как выяснилось, успела проснуться и, подняв руку, разглядывала свою ладонь; похоже, у неё опять был жар. Увидев мою понурую фигуру, она неожиданно ясно проговорила:

– За что тебя отец ругал?

Не желая отвечать, я повертела в руках маленькую кисточку из птичьего пера, которой наносили лечебные мази.

– Опять что-нибудь выпрашивала? – пристально посмотрела на меня мать и с трудом продолжала: – Пока я болею, отцу приходится одному всё делать. Ты уж его не донимай. Знаю, тебе тоже хотелось бы в театр, как соседской девочке.

– Не хочу я в театр…

– Ну, не обязательно в театр – заколку новую или воротничок… много всего вокруг…

Услышав её слова, я вдруг залилась слезами – сама не зная, от грусти или от досады.

– Ах, матушка! Ничего мне не хочется, ничего не нужно… Мне бы только… пока не увезли кукол…

– Так ты про кукол? Что – «пока не увезли»? – Мать распахнула глаза, внимательно глядя на меня.

– Пока их не увезли… – Я заколебалась, не зная, как лучше объяснить, – и тут заметила прямо за спиной неизвестно когда подошедшего Эйкити.

– Глупая девчонка! – бросил он, свысока глядя на меня. – Опять ты про кукол? Мало тебя отец выругал?

– Чего это ты? Не трогай её. – Мать устало прикрыла глаза. Но брат, будто не слыша, продолжал мне выговаривать:

– Уже пятнадцать стукнуло, а в голове пустота! Из-за каких-то кукол нюни распустила! На кой они тебе сдались?

– А ты мне не указывай! Куклы не твои! – не сдавалась я. Дальше случилось то, что случалось всегда: слово за слово – и брат, схватив меня за ворот, швырнул на пол.

– Соплячка!

Не будь рядом матушки, я бы и в этот раз схлопотала тумаков. Но она, приподнявшись на подушке, вновь упрекнула его прерывающимся голосом:

– Ты зачем так с сестрой? Что она тебе сделала?

– Не понимает же, когда ей по-хорошему говорят!

– Ты ведь не только О-Цуру невзлюбил? Ты… ты… – с трудом продолжала она со слезами на глазах. – Это ты меня ненавидишь! Дождался, пока я заболею, и теперь… кукол продаёшь… сестру, бедняжку, обижаешь… Так ведь? Так? И за что же ты меня…

– Матушка! – вскричал Эйкити, закрыв лицо локтем и бросившись к материнскому изголовью. Потом, когда умерли наши родители, он не пролил ни слезинки; и занимаясь долгие годы политикой, не проявлял и тени слабости – вплоть до тех пор, когда оказался в лечебнице для душевнобольных… Но в тот момент мой брат рыдал так безутешно, что даже матушка, вышедшая было из себя, от неожиданности умолкла и с глубоким вздохом снова откинулась на подушку…

Прошло около часа, и в лавку заглянул торговец рыбой по имени Токудзо, который давненько у нас не показывался. Впрочем, торговцем рыбой он был раньше, а с недавних пор заделался рикшей. С этим Токудзо вечно случались забавные истории… Я их уже подзабыла, но помню одну, про фамилию. После Реставрации Мэйдзи Токудзо нужно было обзавестись фамилией, и он решил, раз такое дело, назваться повнушительнее – ни больше ни меньше, как «Токугава». Но когда явился в управу, там его не то что выругали – нет, по словам самого Токудзо, он чудом головы не лишился! …В тот день он беззаботно подкатил к нашей лавке коляску, по тогдашней моде изукрашенную пионами и китайскими львами. Не успели мы удивиться его появлению, как он сказал, что, мол, сейчас свободен и оттого готов свозить барышню до Айдзуцубары, а потом к вокзалу – посмотреть на кирпичные дома.

– Хочешь прокатиться, О-Цуру? – Отец нарочито серьёзно глянул на меня, вышедшую поглазеть на рикшу. Теперь детей таким не удивишь, а в то время это было всё равно, что для нынешних ребят – проехаться в автомобиле. Но матушка хворала, да к тому же я ещё не пришла в себя после недавней ссоры, и потому, вместо того чтобы обрадоваться, только сказала тихонько:

– Хочу.

– Пойди тогда, спросись у матери. Раз уж Токудзо нарочно приехал.

Матушка, как я и ожидала, лишь улыбнулась, не открывая глаз:

– Вот и хорошо…

По счастью, донимавший меня брат уже успел уйти в лавку Марусы. Я, наконец забыв о слезах, вскочила в коляску, накрыла колени красным пледом – и мы с грохотом тронулись.

Не стану вас утомлять описаниями городских пейзажей. Расскажу лишь, как навлекла на себя неудовольствие Токудзо. Помчавшись что было мочи по проспекту с кирпичными домами, он едва не врезался в конный экипаж с иностранной дамой внутри. Кое-как нам удалось разминуться, и он с досадой зацокал языком:

– Так не пойдёт. Вы, барышня, слишком лёгкая, вот у меня ноги сами и бегут! Знаете, вы лучше, пока вам двадцать лет не сравняется, к рикше в коляску не садитесь, а то жалко ведь возницу – того и гляди случится неладное!

Коляска свернула с главной улицы в переулки, направляясь к дому, – как вдруг я увидела своего брата Эйкити, который торопливо шагал вдоль дороги, неся в руках керосиновую лампу с ручкой из морёного бамбука. Заметив меня, он замахал ею в воздухе: «Постой-ка!» – и Токудзо, развернув оглобли, остановился перед ним.

– Спасибо, Току-сан. Куда ездили?

– Да вот, барышне Эдо показывал.

Брат, криво усмехнувшись, подошёл к коляске и сунул лампу мне в руки.

– На, отвези домой, а я ещё за керосином зайду.

Памятуя, что мы в ссоре, я взяла покупку молча. Эйкити двинулся было дальше, как вдруг вернулся и, опершись на полог коляски, наклонился ко мне.

– Послушай, О-Цуру, ты к отцу больше не приставай с разговорами про кукол.

Я молчала. Он уже и так меня довёл – чего ж ему ещё надо? Но брат тихонько продолжал:

– Он не потому не даёт их смотреть, что мы задаток получили. А потому, что о тебе заботится: начнёшь ими любоваться – и отдавать станет совсем жалко. Поняла? Если поняла, то больше не делай, как сегодня, – сказал он с непривычным теплом в голосе. Странный человек! Не успела я отметить, что брат подобрел, – как он вернулся к своей обычной манере.

– Впрочем, поступай, как знаешь, – только смотри, я тебе устрою потом! – пригрозил он – и с этим напутствием быстро зашагал прочь, даже не попрощавшись с Токудзо.

Вечером того дня мы вчетвером уселись ужинать в нашем амбаре. Впрочем, что до матушки, то она лишь приподнялась на постели. И всё-таки ужин был куда торжественнее, чем обычно. Почему? Потому что светила нам не тусклая «вечная лампа», а новенькая керосиновая. Мы с братом то и дело поглядывали на неё, пока ели. Прозрачная колба с керосином, ровно горящее пламя за стеклом – диковинный светильник представлялся нам невероятно красивым.

– Как светло! Будто днём, – довольно сказал отец, обернувшись к матери.

– Не слишком ли глаза слепит? – забеспокоилась та.

– Это потому, что ты к «вечной лампе» привыкла. Подожди немного – старую и зажигать не захочешь.

– Сперва многое глаза слепит – и свет, и западная наука… – Брат радовался новинке больше всех. – А потом люди привыкают и уже не удивляются. Когда-нибудь и керосиновая лампа покажется слишком тусклой.

– Может, и так. О-Цуру, ты матери кашу сварила?

– Матушка сказала, что на сегодня ей хватит. – Я, не задумавшись, повторила её слова.

– Ну и ну. Неужто ты совсем не голодна? – спросил у неё отец, и та беспомощно вздохнула.

– Наверное, от запаха керосина… Такой уж я старомодный человек.

Мы продолжали орудовать палочками для еды в молчании – только матушка иногда, будто спохватившись, восхищалась яркостью лампы. На её опухших губах даже появлялось подобие улыбки.

Спать мы легли уже после того, как пробило одиннадцать. Но я, закрыв глаза, всё не могла уснуть. Брат велел про кукол больше не говорить – и я смирилась, что больше их не увижу. Но это не значит, что мне не хотелось. Завтра их увезут далеко-далеко… тут в моих зажмуренных глазах вскипали слёзы. Может, посмотреть на них тихонько, пока все спят? И такая мысль мне приходила. Или унести одну из коробок и спрятать где-нибудь снаружи? И об этом я думала. Но если прознают старшие… тут мне становилось не по себе. Сказать по правде, той ночью я успела представить много такого, о чём и подумать страшно. Вот бы случился пожар – куклы сгорят, и отдавать их не надо будет… Вот бы американец, а с ним заодно и лысый Маруса внезапно заболели холерой – тогда куклы останутся нам, я стану их беречь… Много подобных картин пронеслось у меня в голове. Впрочем, я всё же была ещё ребёнком – и, полежав так час, в конце концов утомилась и заснула.