Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 58)
– Ну, видно, ей работа в поле больше по душе. Вот моя невестка с тех пор, как к нам в семью пришла – уже почитай семь лет как – ни разу даже полоть не вышла. Каждый день только и делает, что детские вещи стирает да свою одежду перешивает.
– Да так оно и лучше. И дети ухожены, и за собой следит – посмотреть приятно.
– А нынешняя-то молодёжь вся, кого ни возьми, работать в поле не любит. …Ох, это что за шум-то сейчас был?
– Это? Да ведь бык ветры пустил.
– Бык? Ничего себе… Конечно, кому же в молодости захочется, под солнцем жарясь, просо полоть?..
Две старухи таким образом продолжали свою безмятежную беседу.
Со смерти Нитаро прошло восемь лет. О-Тами всё так же содержала семью одна, и имя её постепенно становилось известным за пределами деревни. Она уже не была молодой вдовой, которая день и ночь надрывалась, одержимая желанием заработать, – и тем более не была обычной молодой мамашей из деревенских. Нет, она стала образцовой невесткой – зерцалом добродетельной женщины.
– Бери пример с О-Тами-сан, что живёт за болотом! – говорили повсюду, упрекая кого-либо за недостаточное усердие. О-Суми не могла пожаловаться на жизнь даже старухе-соседке – да и не пыталась. В глубине души она, сама не до конца осознавая, ждала вмешательства высших сил – выходило, что впустую. Оставалось рассчитывать на внука, Хиродзи. Ему уже сравнялось двенадцать, и О-Суми обожала его всей душой. Но нередко ей казалось, что и этой, последней надежде не суждено оправдаться.
Однажды в погожий осенний день Хиродзи прибежал из школы, неся под мышкой узелок с учебниками. О-Суми он нашёл у сарая; та, ловко орудуя ножом, очищала хурму, чтобы повесить её сушиться. Хиродзи, легко перепрыгнув через циновку, где сушилось необмолоченное просо, и, встав как полагается, почтительно поклонился бабушке. После чего вдруг, ни с того, ни с сего, серьёзно спросил:
– Бабушка, а правда, что моя мама – выдающийся человек?
– Это ещё почему? – О-Суми, положив нож, всмотрелась внуку в лицо.
– Учитель сказал на уроке по этике! Мол, мать Хиродзи – выдающийся человек, второй такой нет в округе.
– Учитель?
– Да, учитель. Правда?
Сперва О-Суми растерялась. Ничего себе – внуку в школе забивают голову ложью! Но минутная растерянность мгновенно сменилась приступом гнева, и она вдруг принялась осыпать О-Тами бранью.
– Враньё это всё, наглое враньё! Твоя мать вечно в поле пропадает, перед людьми хорошей прикидывается, а сердце-то у неё злое! Обо мне никогда не думает, вечно гоняет туда-сюда…
Хиродзи в изумлении уставился на бабушку, которая в одночасье совершенно переменилась. Тем временем у О-Суми наступила обратная реакция, и она разразилась слезами.
– Запомни: бабка твоя только ради тебя живёт на свете. Никогда об этом не забывай. И как сравняется тебе семнадцать, сразу приводи в дом невестку, чтобы я хоть вздохнуть смогла наконец. Мать твоя готова ждать, пока ты в армии не отслужишь, ей-то нигде не жмёт, а мне как дождаться? Договорились? Ты о бабке должен заботиться и за себя, и за отца. Будешь заботиться – и бабушка тебя не забудет. Всё тебе даст.
– А хурму мне эту дашь, когда дозреет? – Хиродзи, запустив руки в корзину, жадно глядел на плоды.
– А то. Конечно, дам. Всё-то ты понимаешь, хоть и маленький. Вот всегда таким умницей и будь! – О-Суми рассмеялась сквозь слёзы, да так, что принялась икать.
Вскоре она сильно поругалась с невесткой из-за совершенного пустяка. Поводом стал предназначавшийся О-Тами батат, который съела свекровь; слово за слово ссора нарастала, и в конце концов О-Тами с холодной усмешкой бросила:
– Если ты, матушка, больше работать не хочешь, так, видно, пришла тебе пора помирать.
Тут О-Суми завыла, как сумасшедшая. Хиродзи крепко спал, положив голову ей на колени, но она принялась трясти его: «Хиродзи, Хиродзи, проснись!»
– Хиродзи, проснись, внучок! Послушай, что твоя мать говорит! Она смерти моей хочет! Послушай, послушай! Я тебя вместо матери воспитывала. Она, может, денег чуть-чуть заработала, ну а земля-то чья? Поле в один тё[100] и три тана ещё мои дед с бабкой пахали! Твоя мать хочет жить в своё удовольствие, вот и говорит мне: «Помирай!» Мне, О-Тами, и так помирать. Я смерти не боюсь. Да только не тебе мне указывать. Помру, что с того. Но после смерти тебе покоя не дам!
Так кричала О-Суми, обнимая плачущего внука. О-Тами, однако, просто сидела у очага с безучастным видом – казалось, вовсе её не слушая.
О-Суми не умерла. Вместо этого на следующий год, в конце лета, умерла О-Тами, гордившаяся своим здоровьем, – сгорела за восемь дней от брюшного тифа. Конечно, в то время даже в их небольшой деревушке тифом болели многие. Но О-Тами заразилась, когда помогала копать могилу для кузнеца, скончавшегося раньше по той же причине. В кузнице оставался мальчик-подмастерье, которого в день похорон наконец отправили в больницу на карантин.
– Вот тогда-то ты хворь и подцепила, – заключила О-Суми, когда от невестки ушёл врач. Так она намекала, что О-Тами, чьё лицо пылало от жара, сама виновата в своём несчастье.
Когда О-Тами хоронили, лил дождь, но попрощаться пришла вся деревня во главе со старостой. Собравшиеся жалели, что она умерла молодой, сочувствовали Хиродзи и О-Суми, потерявшим кормилицу. Представитель управы даже сказал, что они собирались выписать О-Тами награду за отличный труд. О-Суми оставалось лишь слушать, склонив голову.
– Ничего не поделаешь, судьба. Мы-то в прошлом году уже прошение писали насчёт награды для О-Тами-сан, со старостой вместе целых пять раз ездили в управу – а это всякий раз билеты на поезд купи! – встречались там с главой уезда. Столько усилий приложили. Что ж, ничего не поделаешь, надо смириться. И вы смиритесь, – разглагольствовал представитель – добродушный лысоватый человек, – расцвечивая свою речь прибаутками. За ним с неприязнью наблюдал молодой учитель начальной школы.
Вечером после похорон О-Суми вместе с внуком забрались под москитный полог в дальнем уголке дома, где стоял буддийский алтарь. Обычно они, конечно, спали в полной темноте, но сегодня на алтаре продолжал гореть свет. К тому же от старых татами исходил непривычный запах дезинфицирующего средства. Быть может, поэтому О-Суми всё не могла уснуть. Смерть О-Тами казалась ей огромной удачей. Больше не нужно работать. Больше не будет упрёков. У неё были сбережения – три тысячи иен, было поле площадью один тё и три тана. Теперь они с внуком могли каждый день наедаться рисом, могли покупать сколько угодно любимой солёной форели. О-Суми никогда в жизни не чувствовала такого облегчения. Никогда?.. Тут ей ясно вспомнился такой же вечер девять лет назад. Тогда она тоже вздохнула свободно – почти как сейчас. Это было после похорон родного сына. А сегодня? А сегодня – после похорон невестки, которая родила ей любимого внука.
Глаза О-Суми сами собой распахнулись. Внук безмятежно спал рядом с ней. При виде его сонного лица О-Суми пришло в голову, что она несчастный человек. Одновременно она подумала, что и те, кого связала с ней злая судьба, – её сын Нитаро, невестка О-Тами – тоже были людьми несчастными. С этой мыслью растаяли накопившиеся за девять лет обида и гнев – растаяло даже утешительное предчувствие будущего счастья. Да, все трое, оба поколения семьи, были жалкими, горемычными созданиями. А она, продолжавшая цепляться за свою недостойную жизнь, пожалуй, была самой жалкой из всех. «Зачем ты умерла, О-Тами?» – подумала она, безотчётно обращаясь к духу невестки, и из глаз вдруг потоком хлынули слёзы.
Лишь когда пробило четыре часа, О-Суми с трудом удалось заснуть. К тому времени над крытым соломой домишкой уже занимался холодный рассвет.
Куклы-хина
Историю эту мне поведала одна старуха.
…Продать кукол-хина[102] американцу из Йокогамы уговорились в ноябре. Род наш носит фамилию Кинокуния[103] и на протяжении нескольких поколений ссужал деньги княжеским домам; дед мой, Ситику, жил на широкую ногу. Оттого и куклы-хина – уж простите, я хвалюсь тем, что мне принадлежало… а только были они необыкновенно тонкой работы. Взять императора с императрицей – у неё корону украшали драгоценные кораллы, а у него даже на кожаном поясе, надетом поверх парчового платья, чередовались вышитые фамильные гербы. Вот какие это были куклы.
А раз так – вы, верно, догадываетесь, что неспроста мой отец, представитель двенадцатого поколения Кинокуния, наречённый Ихэем, решился продать подобную диковину. Трудные времена для него настали. После падения Токугава и смены власти только княжеский дом провинции Кага вернул нам деньги – да и они смогли собрать всего лишь треть суммы. Что до князя провинции Инаба, так он в счёт четырехсот рё[104] долга прислал единственную тушечницу из красного камня, изготовленную в Акамагасэки[105]. Вдобавок в доме у нас случился пожар, да не один, и, хотя отец пытался заработать по-разному, – например, открыл магазин европейских зонтиков, – дела шли плохо; оттого ему, чтобы прокормить семью, и приходилось расставаться с семейными реликвиями.
Кукол посоветовал продать знакомый антиквар по фамилии Маруса… он давно отошёл в мир иной, но мне помнится своей лысиной – уж больно она была смешная. Аккурат в середине красовалась татуировка – будто пластырь наклеили. Антиквар рассказывал, что сделал её в молодости, думая скрыть намечавшуюся лысину, но потом облысел полностью, а татуировка на макушке осталась.