Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 57)
– Вам-то, матушка, он родственник, а для меня чужой. Я лучше так перетерплю…
– Да ведь терпеть ещё долго – не год, не два.
– Ну что ж. И для Хиродзи лучше. Пусть мне тяжело приходится, зато ему вся земля достанется, ни с кем не надо будет делить.
– О-Тами! – Тут О-Суми всегда делалась особенно серьёзной и понижала голос. – Люди болтать любят. Смотри, никому не говори, что мне сейчас сказала.
Разговоры эти раз за разом будто укрепляли решимость О-Тами – и никогда наоборот. На самом деле невестка без мужчины работала ещё усерднее, чем раньше: сажала батат, жала ячмень, держала летом коров и даже в дождливые дни выходила косить. Эти усилия сами по себе не оставляли в жизни места больше ни для кого. В конце концов О-Суми – не слишком, впрочем, огорчённая – сдалась и бросила разговоры о замужестве.
О-Тами в одиночку, своими женскими руками, обеспечивала семью. Конечно, она старалась ради Хиродзи. Но упорство, похоже, было у неё в крови – глубинное, наследственное: ведь она была «пришлая», родом из бедной горной провинции. Соседки часто говорили О-Суми что-нибудь вроде: «Сильна ваша О-Тами, а по виду и не скажешь. Недавно у меня на глазах сразу по четыре больших снопа риса таскала».
О-Суми, в свою очередь, старалась отблагодарить невестку, помогая ей: играла с внуком, ходила за скотиной, готовила еду, стирала, носила воду из колодца по соседству – дела в доме находились всегда. Впрочем, О-Суми они не были в тягость, и она трудилась, не разгибая спины.
Как-то осенним вечером О-Тами наконец вернулась домой, неся вязанку сосновых веток. О-Суми, повесив маленького Хиродзи за спину, как раз разжигала огонь под большим чаном для мытья, который стоял на земляном полу в углу тесной каморки.
– Холодно. Чего ты так поздно?
– Решила сегодня побольше сделать.
О-Тами бросила сосновые ветки на кухне и, не снимая облепленных грязью соломенных сандалий-варадзи, подошла к большому очагу, где алые язычки пламени плясали над единственным дубовым корнем. О-Суми хотела было встать, но с ребёнком за спиной это сразу не удалось – пришлось уцепиться рукой за край чана.
– Ванна ещё не готова.
– Мне бы сперва поесть. Может, хоть бататом перекусим? Ты его уже сварила, а, матушка?
О-Суми неверными шагами прошла в кухоньку и принесла к очагу котелок с привычным варёным бататом.
– Сварила и тебя ждала – вот, остыл уже.
Обе нанизали клубни на бамбуковые палочки и поднесли к огню.
– Хиродзи крепко уснул. Спусти его на пол.
– Нет, сегодня так холодно, на полу спать никак нельзя.
Пока они говорили, О-Тами уже принялась за дымящееся кушанье. Так ели только уставшие после рабочего дня крестьяне: О-Тами кусала батат прямо с палочки, запихивая в рот целиком. О-Суми, слушая, как тихонько посапывает Хиродзи, и ощущая его тяжесть, подогревала клубни один за другим.
– Если так работать, как ты, то и есть надо в два раза больше. – О-Суми кинула на невестку восхищённый взгляд. Но та ничего не ответила, жадно поглощая ужин при свете коптящего очага.
О-Тами по-прежнему не жалела себя, берясь за все мужские дела. Иногда она даже ночью, при свете фонаря, выходила прореживать овощи. О-Суми уважала свою грубоватую, сильную невестку – да, пожалуй, не только уважала, но и побаивалась. Кроме работы в поле и в горах, всё остальное О-Тами спихнула на свекровь – и теперь даже собственное бельё редко стирала. О-Суми не жаловалась и продолжала трудиться, не покладая рук. Больше того – при встрече с соседками она всегда с самым искренним видом хвалила невестку: «Мне-то тревожиться не о чем: О-Тами такая молодец! Я хоть завтра могу помереть – она справится».
Однако, как выяснилось, О-Тами всё было ма- ло – она хотела зарабатывать больше и больше. Ещё через год она заговорила о том, что хорошо бы заняться полем за рекой: мол, глупо сдавать в аренду участок площадью почти пять тан[99] всего за десять иен. Лучше посадить там шелковицу и разводить для приработка шелковичных червей – тогда, если только цены на коконы не упадут, за год можно выручить целых сто пятьдесят иен. Но, как бы заманчиво ни выглядел план, О-Суми почувствовала, что не выдержит, если на неё свалится ещё больше работы. Да и шелководство казалось неподъёмно сложной задачей. В конце концов она воспротивилась замыслам невестки:
– Хватит тебе, О-Тами. Мне, конечно, деваться некуда, только я не могу работать, как мужчина, да и ребёнок, вечно орущий, на мне – я такую ношу не потяну. И с чего ты взяла, будто нам под силу шелководство? Ты совсем обо мне не думаешь!
Увидев, что свекровь плачет, О-Тами поняла, что её долг – уступить. Тем не менее, отказавшись от мысли о разведении шелкопряда, она по-прежнему настаивала на том, чтобы посадить шелковичные деревья.
– Ну и ладно. Всё равно в поле я одна работаю, – ворчала она с упрёком, недовольно поглядывая на О-Суми.
Свекровь после того случая вновь задумалась, как бы подыскать О-Тами мужа. Раньше О-Суми говорила об этом потому, что беспокоилась о будущем или боялась осуждения соседей. Теперь же она мечтала хоть ненадолго сбросить гнёт домашних обязанностей – и стремление просватать невестку стало куда острее.
Весной, когда за домом расцвели мандариновые рощи, О-Суми, сидя под лампой и глядя на О-Тами поверх больших очков, которые надевала, чтобы поработать ночью, осторожно завела разговор. Но невестка, по-мужски скрестив ноги, сидевшая у очага и жевавшая солёный горох, бросила: «Не нужен мне никакой муж», – и дальше ничего обсуждать не пожелала.
Обычно такого ответа хватало, чтобы О-Суми оставила тему, но на этот раз та решила проявить настойчивость.
– Ты только это и твердишь, а так нельзя. Завтра хоронят Мияситу, наша очередь могилу копать – кто будет это делать? Для таких случаев мужчина в доме нужен…
– Не нужен. Копать я и сама могу.
– Скажешь тоже! Ты женщина… – О-Суми хотела было показно рассмеяться, но улыбка сползла, когда она взглянула О-Тами в лицо.
– А ты, матушка, на покой, что ли, хочешь уйти? – спокойно поддела её невестка, обхватив колени руками.
Опешив от её укола, О-Суми машинально сняла с носа очки – сама не зная зачем.
– Что ты такое говоришь!
– Помнишь, что ты сказала, когда умер отец Хиродзи? Мол, стыдно перед предками будет, если начать семейное поле делить на части.
– Сказать-то сказала, да жизнь по-разному поворачивается. Бывает, ничего не поделаешь…
О-Суми всё настаивала, что мужские руки в доме нужны, – однако слова её звучали неубедительно даже для неё самой: она ведь молчала о том, что взаправду было у неё на душе, – молчала, что в первую очередь хочет облегчить жизнь себе. О-Тами же, поняв, что к чему, и продолжая жевать солёный горох, в свою очередь стала наседать на свекровь. Надо сказать, язык у неё был подвешен неплохо – так, как самой О-Суми и не снилось.
– Тебе-то, матушка, хорошо. Всё равно вперёд меня помрёшь. А как бы ты на моём месте заговорила? Я ведь не потому живу вдовой, что мне так нравится и я этим горжусь. Иногда все косточки, все суставы до того болят – ночью уснуть не могу, уже думаю, зря я так упираюсь. А потом снова – нет, не зря… Всё ради семьи, ради Хиродзи – поплачу-поплачу, и снова за работу.
О-Суми уставилась на невестку, потеряв дар речи. В какой-то момент до неё вдруг дошло: не будет ей отдыха, пока не закроет глаза навеки. Когда О-Тами умолкла, она вновь водрузила на нос очки и вполголоса заключила:
– Что ж, О-Тами, не всё в мире идёт, как по писаному. Не забывай об этом. А я тебе больше ничего советовать не стану.
Минут через двадцать молодой парень из местных прошёл мимо их дома, негромко напевая:
Когда песня стихла, О-Суми вновь глянула на невестку сквозь очки. Но та, по другую сторону от лампы, лишь зевала, неженственно вытянув ноги перед собой.
– Пойду спать. Завтра вставать рано. – С этими словами О-Тами взяла ещё горсть солёного гороха и устало поднялась со своего места возле очага.
Следующие три-четыре года О-Суми продолжала страдать молча – совсем как старая лошадь, которую впрягли в одну упряжку с молодой и резвой. О-Тами по-прежнему делала тяжёлую работу в поле. На О-Суми всё так же был дом. И, как над лошадью, над ней постоянно нависала тень кнута – то и дело она становилась мишенью для придирок и упрёков напористой О-Тами: то ванну не согрела, то снопы риса забыла высушить, то корову не привязала. О-Суми сносила всё без ответа: отчасти потому, что привыкла терпеть и подчиняться, отчасти же оттого, что внук Хиродзи был привязан к ней, бабке, больше, чем к матери.
На первый взгляд О-Суми почти не изменилась – разве что уже не спешила хвалиться невесткой. Впрочем, на такую малость никто не обращал внимания. По крайней мере, окрестные кумушки по-прежнему считали, что после смерти сына у неё «всё к лучшему».
Однажды в разгар жаркого летнего дня О-Суми беседовала со старухой-соседкой в тени увитого виноградом навеса перед сараем. Стояла тишина, лишь в коровнике жужжали мухи. Соседка на протяжении разговора курила – для этого она всегда подбирала окурки за сыном.
– Как там О-Тами? Опять косить пошла? Молодая ещё, всё ей под силу.
– А всё-таки нехорошо, когда женщина в поле трудится. Любая предпочла бы по дому хлопотать.