Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 53)
Увидев, что они схвачены, дьявол захлопал в ладоши и засмеялся от радости. Впрочем, храбрость их его, кажется, несколько раздосадовала. Оставшись один, он с отвращением сплюнул и, мгновенно превратившись в большой каменный жёрнов, покатился прочь, чтобы исчезнуть в темноте.
Иоанна Магосити, Иоанну О-Суми и Марию О-Гин бросили в подземелье и подвергли всяческим мучениям, чтобы заставить отречься от Слова Божьего. Но, выдержав пытку огнём и пытку водой, они не дрогнули, ибо знали: плоть бренна, надо лишь немного потерпеть, и перед ними откроются врата рая. Стоило подумать о бесконечной милости Господа – и уже само подземелье казалось им райскими кущами. Более того, в забытьи между сном и явью их приходили утешать ангелы и святые. Особенно часто этого удостаивалась О-Гин. Однажды она видела даже Святого Иоанна Крестителя, который угощал её, черпая широкими ладонями саранчу. В другой раз ей явился архангел Гавриил – тот, сложив за спиной белоснежные крылья, протягивал ей воду в прекрасном золотом кубке.
Судья не понимал, почему узники так упрямятся. Сам он был незнаком и со Святым Писанием, и с учением Будды Шакьямуни, оттого ему порой казалось, что все трое сошли с ума. Убедившись, что перед ним не безумцы, он решил, что это какие-то диковинные звери, живущие не по-людски, – вроде гигантских змей или единорогов. Оставить таких чудовищ среди людей значило не только пойти против закона, но и подвергнуть опасности государство. Потому, месяц продержав преступников в темнице, судья решил сжечь всех троих на костре. (Впрочем, говоря по правде, он, как человек обыкновенный, об опасности для государства и не думал: для него существовал, во‐первых, закон, а во‐вторых – традиции, о прочем же печься было ни к чему).
Ведомые к месту казни на окраине деревни, узники не выказывали страха. Для сожжения выбрали каменистый пустырь у кладбища. Там семье зачитали список их преступлений, после чего привязали к толстым, четырёхугольным в сечении столбам посреди площадки: справа Иоанну О-Суми, в центре Иоанна Магосити, слева Марию О-Гин. О-Суми от каждодневных пыток будто постарела, обросшее бородой лицо Магосити было бледным, без кровинки. Лишь О-Гин по сравнению с ними не переменилась. Все трое, взойдя на подготовленные кучи дров, сохраняли полное спокойствие.
Вокруг места казни загодя собралась толпа зевак, над ними, словно балдахин на фоне неба, протянули ветви несколько кладбищенских сосен.
Когда приготовления были закончены, один из чиновников, торжественно подойдя к приговорённым, объявил: у них есть немного времени подумать, и, если они отрекутся от Слова Божьего, то их немедленно отпустят. Никто из троих не удостоил его ответом, продолжая с улыбкой на устах смотреть в небесную высь.
На несколько минут воцарилась тишина. Молчали не только чиновники, но и многочисленные зрители. Все взгляды были прикованы к лицам преступников. Впрочем, не оттого зрители замерли, затаив дыхание, что им было жалко несчастных, – напротив, большинство с нетерпением ожидало, когда костры подожгут. Что до чиновников, то для них казнь была, в сущности, лишней работой, а потому они стояли со скучающим видом и даже друг с другом не разговаривали.
Внезапно собравшиеся услышали такое, чего никак не ожидали.
– Я отрекаюсь от святого учения, – прозвучал голос О-Гин. Толпа было зашумела, но тут же затихла вновь: Магосити, повернувшись к приёмной дочери, слабым голосом печально произнёс:
– О-Гин! Неужто ты поддалась искушению дьявола? Потерпи чуть-чуть, и ты сможешь узреть лик Господа нашего!
Не успел он договорить, как из последних сил заговорила и О-Суми:
– О-Гин! О-Гин! Дьявол хочет завладеть тобой. Молись! Скорее молись!
Девушка не отвечала, неотрывно глядя на кладбищенские сосны, чьи ветви, словно шатёр, простёрлись над толпой. Чиновники тем временем приказали её развязать.
Иоанн Магосити, увидев это, бессильно закрыл глаза.
– Господь всемогущий, предаю себя в твои руки!
О-Гин, наконец освобождённая от верёвок, какое-то время стояла, будто не веря случившемуся, а затем, повернувшись к Магосити и О-Суми, в слезах рухнула перед ними на колени. Магосити по-прежнему не открывал глаз, О-Суми же отвернулась от приёмной дочери.
– Отец, матушка, простите меня, умоляю, – наконец заговорила О-Гин. – Я отреклась от святого учения. Ведь отсюда я вижу ветви сосен, растущих на кладбище. Там лежат мои родители. Они не слышали Слова Божьего и наверняка отправились прямиком в ад. Как смогу я, зная об этом, перешагнуть порог рая? Нет, я пойду за ними – в самые глубины Инферно. Отец, матушка, прошу вас, займите своё место рядом с Иисусом и Марией!
Слова О-Гин прерывались рыданиями. В конце концов она умолкла, продолжая горько плакать. Тут и из глаз Иоанны О-Суми полились слёзы, капая на сложенные у ног дрова. Верующей христианке, вот-вот собиравшейся войти в райские кущи, так отчаиваться не подобало, а потому Иоанн Магосити, с горечью взглянув на жену, обратился к ней с упрёком:
– Неужто и тебя обуял дьявол? Если желаешь отречься от святого учения, Бог тебе судья. Я готов погибнуть на костре в одиночестве.
– Нет, я пойду с тобой. Не потому… не потому… – О-Суми, проглотив слёзы, выкрикнула: – Я пойду не потому, что хочу в рай! А потому лишь, что с тобой не хочу разлучаться!
Магосити долго молчал. К его лицу, прежде бледному, прилила кровь, на коже выступила испарина. Он будто видел перед глазами собственную душу, за которую боролись ангел и дьявол. И если бы в тот момент О-Гин, рыдавшая у ног приёмного отца, не подняла голову… Но она подняла. Полные слёз глаза, неотрывно глядевшие на Магосити, сияли нездешним светом. На него смотрела не просто невинная маленькая девочка – нет, в ней словно соединились все заблудшие дети Евы.
– Отец! Идём с нами в ад! И матушка, и я, и мои родные родители – предадимся в руки дьявола вместе!
В конце концов сдался и Магосити.
Среди многих историй о христианских мучениках в нашем государстве об этом случае рассказывают, как о самом постыдном поражении, которое потерпела вера. Когда трое приговорённых отреклись от святого учения, собравшаяся толпа – молодые и старые, мужчины и женщины, знать ничего не знавшие о Слове Божьем, – пришла в страшное негодование, вероятно раздосадованная тем, что не довелось посмотреть на сожжение преступников. Говорят также, будто дьявол до того возрадовался, что ночью, обратившись в огромную книгу, летал над местом несостоявшейся казни. Впрочем, автор этих строк сомневается: а так ли велик был успех нечистого?
Снежок
Однажды весенним днём вскоре после полудня пёс по кличке Снежок гулял по тихому кварталу, увлечённо нюхая землю. На живых изгородях по обеим сторонам улицы уже набухли почки; там и сям цвела сакура. Идя вдоль изгороди, Снежок незаметно свернул в переулок – но за углом вдруг застыл на месте
И не зря. Впереди, метрах в двенадцати, маячила фигура городского собаколова в короткой рабочей куртке, прятавшего за спиной сеть. Он явно нацелился на стоявшую неподалёку чёрную собачку и приманивал её хлебом. Но ещё хуже было другое: чёрную собачку Снежок хорошо знал. Это был соседский пёс – Черныш, с которым они дружили и каждое утро обнюхивались самым приветливым образом.
Снежок готов был залаять: «Черныш! Берегись!» Но тут увидел, что собаколов смотрит на него в упор, будто говоря: «Только попробуй! Тебе первому крышка придёт!» От этого взгляда Снежок забыл обо всём. Точнее, не забыл, а ужасно перепугался и теперь хотел одного – исчезнуть. Не сводя глаз с собаколова, он осторожно попятился; едва страшная фигура скрылась за живой изгородью, Снежок бросился бежать, оставив бедного Черныша на произвол судьбы.
За спиной раздался громкий визг – видимо, собаколов набросил на жертву сеть. Но Снежок не повернул обратно – даже не оглянулся. Он бежал – перепрыгивал через лужи, разбрасывал лапами гравий, проскальзывал под верёвками, переворачивал урны, чуть не попал под автомобиль, скатившись со склона? – и всё равно мчался вперёд… Казалось, он думает только о том, чтобы спастись. Но на самом деле его преследовал жалобный голос Черныша, до сих пор звеневший в ушах: «Гав-гав, спасите! Спасите! Гав!..»
Наконец Снежок, запыхавшись, прибежал домой. Он скользнул в лаз под знакомым чёрным забором, обогнул сарай – вот она, его будка! Пёс вихрем пронёсся по лужайке. Здесь можно не бояться сетей собаколова! И как хорошо, что на зелёной траве играют в мяч Мальчик и Девочка! Не описать, до чего Снежок им обрадовался. Виляя хвостом, он вприпрыжку бросился к людям.
– Хозяйка! Хозяин! Я видел собаколова! – задыхаясь, вскричал он. Вообще Девочка и Мальчик не понимали по-собачьи и потому всегда считали, что он просто лает. Но сейчас они почему-то оторопели и даже не спешили погладить его по голове. Это было странно, и Снежок попробовал вновь:
– Хозяйка! Ты знаешь собаколова? До того страшный! Хозяин! Я-то убежал, но он поймал соседского Черныша!
Но Девочка и Мальчик только переглянулись – а потом вдруг стали говорить и вовсе непонятные вещи:
– Что это за собака, Харуо?
– Не знаю, сестрица…
«Что за собака?» Тут уж оторопел Снежок. Он-то прекрасно понимал человеческий язык. Мы воображаем, будто собаки его не знают, но лишь оттого, что сами не знаем их языка. Если бы собаки нас не понимали, как бы они учились всяким трюкам? А вот мы не способны постигнуть то, чему учат нас они, – например, видеть в темноте или различать малейшие запахи…