Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 50)
Ровно в тот момент её прежний любовник сидел с молодой женой в далёкой провинции Хитати, попивая сакэ. Супруга была дочерью тамошнего управителя, и отец мужчины всецело одобрял их брак.
– Что за шум?
Мужчина, вздрогнув, поднял взгляд на безмолвную луну над крышей. Почему-то в этот момент ему ясно представился образ его давнишней возлюбленной.
– Наверное, каштаны падают на кровлю, – молвила в ответ жена и неловко подлила ему в чарку сакэ.
Мужчина вернулся в столицу на девятый год, поздней осенью. По пути в Киото они с семьёй из-за плохой погоды на три или четыре дня задержались в Авадзу. В саму столицу нарочно прибыли ближе к ночи, чтобы днём не привлекать чужого внимания. Живя в провинции, мужчина два или три раза посылал любезные письма своей столичной зазнобе, но ответа ни разу не получил: то гонец не возвращался вовсе, то, вернувшись, сообщал, что не нашёл дом госпожи. Теперь, приехав в столицу, мужчина ещё больше желал увидеть возлюбленную. Благополучно отправив жену к её отцу, он, как был в дорожной одежде, устремился в квартал Рокуномия.
Однако, приехав туда, он обнаружил, что нет уже ни ворот на четырёх столбах, ни крытых кипарисовой корой главного дома и пристроек. От усадьбы остались одни развалины. Стоя в траве, он безмолвно смотрел туда, где прежде был сад. Там, в обмелевшем пруду рос теперь лук-батун, и его стебли тихонько колыхались в свете молодого месяца.
Неподалёку от того места, где, как ему помнилось, располагались покои возлюбленной, он обнаружил покосившийся домишко. Заглянув туда, он увидел человеческую фигуру. Мужчина тихонько позвал в темноту – и на свет луны, ковыляя, выбралась старая монахиня, показавшаяся ему смутно знакомой.
Услышав, кто перед ней, она, не говоря ни слова, зарыдала – и лишь какое-то время спустя, то и дело прерываясь, смогла рассказать вот что:
– Вы, должно быть, меня и не помните, но я мать женщины, которая состояла при госпоже. Когда вы нас покинули, дочь моя ещё пять лет оставалась с ней, но потом они с мужем решили переехать в Тадзиму, и я попросилась уйти следом. Но, беспокоясь о госпоже, решилась приехать в столицу – и что же? Как изволите видеть, даже и дома-то уже нет. Где нынче госпожа, мне неведомо, оттого я ночую здесь, не зная, что и делать. Вы, верно, и не слыхали, но, пока дочь была при госпоже, та перенесла такие тяготы, что и описать невозможно…
Выслушав этот рассказ, мужчина снял одно из своих нижних кимоно и подал согбенной монахине, после чего, склонив голову, молча побрёл прочь по разросшейся траве.
Со следующего утра мужчина принялся искать девицу по всем столичным кварталам, но никто не знал, где она и что с ней сталось.
Прошло несколько дней, и как-то вечером он укрылся от дождя под навесом Западной галереи, что у ворот Судзакумон. Кроме него, там же был и нищий монах, с нетерпением ожидавший, когда прекратится ливень. Капли уныло барабанили по выкрашенным в красное воротам. Мужчина, поглядывая на монаха, расхаживал по каменным плитам, чтобы хоть немного развеять досаду. Тут его ухо уловило в полутьме галереи, за решётчатой ставней, звуки – похоже, там кто-то был. Он без особого интереса заглянул внутрь.
Там вокруг женщины, которой, похоже, нездоровилось, хлопотала монахиня, поправляя изорванные циновки. Даже в сумерках больная казалась пугающе истощённой. И всё же одного взгляда достало, чтобы понять, кто перед ним. Мужчина думал окликнуть её, но, когда заметил, в каком она жалком состоянии, отчего-то будто онемел. Девица же, не зная, что он совсем рядом, повернулась на потрёпанной циновке и с трудом проговорила:
Услышав голос, он невольно произнёс имя девицы. Та рывком приподнялась, взглянула на него – и, слабо вскрикнув, упала на циновки. Монахиня – её верная кормилица – вместе с вскочившим в окно мужчиной быстро подхватили девицу. Однако, увидев запрокинутое лицо, не только кормилица, но и любовник встревожились ещё больше.
Кормилица бросилась к давешнему нищему монаху, как безумная, умоляя его прочитать сутры над умирающей госпожой. Тот, откликнувшись на просьбу, опустился на колени у изголовья, но вместо чтения сутр сказал больной:
– Над смертью мы не властны. Лишь без устали возглашай имя Будды Амиды.
Девица, поддерживаемая мужчиной, принялась старательно повторять имя Будды – и вдруг уставилась в потолок, а лицо её исказилось ужасом:
– Ах, там огненная колесница!
– Не бойся ничего. Пока веруешь в Будду, всё будет хорошо, – возвысил голос монах. Спустя короткое время, девица, будто во сне, пробормотала:
– Вижу золотой цветок лотоса – большой, словно балдахин…
Монах собирался что-то сказать, но она прерывающимся голосом заговорила вновь:
– Больше не вижу лотоса. Только ветер дует во тьме!
– Изо всех сил возглашай имя Будды! Почему ты его не призываешь? – Монах готов был отругать умирающую. Но девица, которая, казалось, была уже на пороге смерти, продолжала твердить:
– Ничего… ничего не вижу… только ветер во тьме… только холодный ветер дует…
Мужчина и кормилица, глотая слёзы, продолжали тихонько взывать к Будде Амиде. И монах, молитвенно сложив руки, всё пытался уговорить несчастную повторять священное имя. Под их голоса, мешавшиеся с шумом дождя, девица на потрёпанной циновке постепенно отошла в мир иной.
Несколько дней спустя монах, наставлявший девицу призывать Будду Амиду, в своей потрёпанной одежде вновь сидел, обняв колени, в галерее перед воротами Судзакумон. По залитой лунным светом дороге, тихонько напевая, приблизился самурай. Увидев монаха, он остановился и небрежно окликнул его:
– Говорят, в этот час здесь слышат женский плач?
Монах, сидя на каменных плитах, ответил коротко:
– Послушайте сами.
Пришелец напряг слух – но, кроме тихого жужжания насекомых, не уловил ни шороха. В ночном воздухе лишь разливался аромат сосен. Самурай хотел сказать, что ничего не слышит, как вдруг откуда-то и впрямь донеслось негромкое, печальное женское всхлипывание.
Он схватился за меч. Но звуки, проплыв в небе над галереей, постепенно затихли.
– Молитесь Будде! – Монах в лунном свете поднял голову. – Это душа несчастной женщины, не ведающей ни ада, ни рая. Молитесь Будде!
Однако самурай, не отвечая, внимательно всмотрелся ему в лицо – и наконец, безмерно удивившись, склонился до земли.
– Да ведь вы – Святой Найки? Что вы делаете в таком месте?..
То был Ёсисигэ Ясутанэ[90], которого в миру называли святым, – из всех, кого учил прославленный Куя, он достиг наивысших вершин благочестия.
Чистота О-Томи
После полудня третьего июля 1868 года было объявлено: «Завтра на рассвете правительственная армия атакует силы Сёгитай[91] в храме Канъэйдзи на горе Тоэй. Жителям Уэно предписывается эвакуироваться в другие районы».
В галантерейном магазине на Второй улице в квартале Ситаямати, которым владел Когая Сэйбэй, после эвакуации никого не осталось, лишь в углу кухни перед большой морской раковиной лежал, подобрав под себя лапы, крупный трёхцветный кот.
За наглухо закрытыми ставнями даже в разгар дня было темно и тихо. Только дождь, который зарядил несколько дней назад, непрерывно барабанил по крыше – невидимый, он то отдалялся, то обрушивался с новой силой. Всякий раз, когда стук дождя становился громче, янтарные глаза кота распахивались, жутковато сверкая в сумраке кухни, скрывавшем даже печку. Впрочем, понимая, что напугавший его шум – всего лишь дождь и вокруг ничего не происходит, кот, так и не шевельнувшись, успокаивался и вновь сужал глаза до щёлочек.
Это повторялось несколько раз – пока кот в конце концов не уснул крепко и не перестал просыпаться на каждый шорох. Что до ливня на улице – он по-прежнему то стихал, то усиливался. Пробило два часа, потом три – непогожий день постепенно клонился к закату.
Около семи вечера кот, насторожившись, вновь открыл глаза – да ещё и навострил уши. Дождь, однако, шёл куда слабее, чем днём. На улице послышался крик носильщиков, тащивших паланкин, и всё снова стихло. Но через пару мгновений на тесной кухне посветлело. В полумраке проявились печка, дощатый пол, большой глиняный горшок без крышки, в котором поблёскивала вода, сосновая ветка – амулет кухонного бога, шнурок от створки потолочного окна. Кот, с опаской поглядывая в сторону передней, где только что приоткрылась дверь, медленно поднялся на лапы.
Входную дверь – а вслед за ней и внутреннюю перегородку-сёдзи, ведущую в кухню, – отодвинул промокший насквозь оборванец. Вытянув шею, обмотанную старым полотенцем, он какое-то время напряжённо прислушивался к тишине в доме. В конце концов пришелец уверился, что внутри никого нет, и, не снимая с плеч импровизированного плаща – новенькой, яркой от дождя циновки, ранее служившей обмоткой для бочки сакэ, – прошёл в кухню. Кот прижал уши и отступил на пару шагов. Оборванец, ничуть не смутившись, закрыл позади себя сёдзи и медленно снял с шеи полотенце. Он совсем зарос бородой; на чумазом лице в двух-трёх местах был наклеен пластырь – но черты казались довольно правильными.
– Микэ, Микэ! – позвал он кота, выжимая волосы и обтирая с лица дождевые капли. Кот как будто узнал голос, и прижатые уши вновь встали торчком. Но подходить он не спешил, остановившись поодаль и тревожно поглядывая в сторону незваного гостя. Сбросив с плеч циновку, оборванец уселся перед котом на пол, скрестив ноги; кожа на лодыжках была скрыта под плотным слоем грязи.