Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 49)

– Смотри-ка. Брат будто улыбается, – повернулся к матери младший из братьев.

– А алтарь-то сегодня открыл, – заметила его жена, не глядя на тело.

После похорон дяди Рэнъити стал часто засиживаться один в Павильоне чистого сердца, потерянно глядя на пруд и деревья с облетевшими листьями.

Сад принадлежал старинному роду Накамура – в прежние времена они держали при почтовой станции гостиницу для проезжающих чиновников.

Однако через десять лет после восстановления сада и его, и семейный особняк снесли, чтобы на их месте построить железнодорожную станцию с маленьким ресторанчиком напротив.

К тому моменту никого из Накамура в доме уже не осталось. Мать семейства, конечно, давно отошла в мир иной. Младший из братьев, в концов концов разорившись, по слухам, уехал в Осаку.

День за днём поезда прибывали на станцию – и отправлялись дальше. Внутри здания за большим столом сидел молодой начальник. Когда – что случалось нередко – выдавалась свободная минутка, он смотрел на голубеющие вдали горы и беседовал с работниками – местными уроженцами. Но семью Накамура они не упоминали. Никто и думать не думал о том, что когда-то на этом месте был дом, насыпной холм, беседки в саду.

Что же до Рэнъити, то он отправился учиться живописи. Студия западного искусства находилась в токийском районе Акасака. Свет из мансардного окна, запах масляных красок, натурщица с традиционной для юных девушек причёской момоварэ – ничто здесь не напоминало его родной дом. Но, держа в руке кисть, он порой видел перед собой лицо одинокого старика – тот улыбался, как бы говоря ему, уставшему от ежедневных трудов: «Ты всегда помогал мне, когда был ребёнком. А теперь я помогу тебе!»

Рэнъити по-прежнему живёт в бедности – но продолжает рисовать изо дня в день.

О младшем из трёх братьев давно ничего не слышно.

Июнь 1922 г.

Благородная девица Рокуномия

Отец девицы Рокуномия принадлежал к древнему роду, восходившему к семье императора; но, будучи человеком старомодным и не слишком ловким, не дослужился до высокого звания при дворе. Дочь жила с родителями в высоком деревянном доме в окрестностях Рокуномии[89], оттого и сама получила такое прозвание.

Родители её баловали, но, по старинному обычаю, не хлопотали о смотринах, ожидая, что кто-нибудь посватается за неё сам. Девица росла скромной и послушной, почитала отца с матерью, – и, хоть не ведала печалей, не знала и радостей. Впрочем, совсем неискушённая в жизни, она была довольна своей участью. «Лишь бы батюшка с матушкой были в добром здравии», – думала она.

Из года в год плакучая сакура у старого пруда покрывалась скудными цветами. Тем временем и девица незаметно повзрослела, достигнув зрелости в своей красоте. Однако отец, на которого она привыкла надеяться, пристрастился на старости лет к сакэ и неожиданно покинул этот мир. Мать оплакивала супруга полгода, после чего последовала за ним. Дочь не столько даже горевала, сколько была в растерянности: у неё, единственного ребёнка своих родителей, не осталось на свете никого, кроме кормилицы.

Та не покидала воспитанницу, продолжая о ней заботиться. Но мало-помалу из дома исчезли передававшиеся из поколения в поколение перламутровые ларцы и серебряные курильницы для благовоний, да и прислугу пришлось постепенно распустить. Теперь и благородная девица узнала тяготы жизни, но сил противиться судьбе у неё не было. Сидя в одиночестве в опустевшем доме, она по-прежнему предавалась своим однообразным развлечениям – играла на кото да слагала стихи.

Однажды осенним вечером к госпоже подошла кормилица и, старательно подбирая слова, проговорила:

– Мой племянник, монах, говорил, что один благородный господин, прежний управитель провинции Тамба, желает с вами встретиться. Господин и собой пригож, и нрав имеет мягкий, и рода знатного, отец его тоже занимает высокий пост – а потому не согласитесь ли вы его принять? Чай, лучше, чем жить в таком стеснении…

Девица тихонько заплакала. Сблизиться с мужчиной, чтобы избавить себя от нужды, было всё равно что продать своё тело. Конечно, она слыхала: подобное не редкость в мире. Но теперь, когда выбор встал перед ней, её охватила тоска. Долго сидела она перед кормилицей, закрывая лицо рукавом, и обдувавший её ветер шелестел в саду листьями вьющихся лиан.

И вот случилось так, что благородная девица стала встречаться с тем мужчиной каждую ночь. Как и обещала кормилица, нрав у него и впрямь был мягким, а лицо и стать – изящными и благородными. К тому же всякому было ясно: увлечённый красотой девицы, он готов был позабыть всё на свете. Та, конечно, неприязни к нему не питала и думала порой, что есть у неё тот, на кого можно опереться в этом мире. Однако, уединяясь с ним за расписанной птицами и бабочками ширмой и прикрывая глаза от света фонаря, никогда не чувствовала она и радости.

Понемногу в покоях стали появляться приметы благоденствия: покрытые чёрным лаком шкафчики, бамбуковые занавеси; дом снова наполнился прислугой. И, конечно, кормилица пуще прежнего хлопотала над своей госпожой. Но та даже на эти перемены глядела с печалью.

Однажды в дождливую ночь, когда они с мужчиной проводили время, попивая сакэ, тот поведал ей пугающую историю, случившуюся в провинции Тамба. Некий путник, направляясь из столицы в Идзумодзи, остановился переночевать на постоялом дворе у подножья горы Оэ. Жена хозяина как раз в ту ночь благополучно разрешилась от бремени девочкой. Вдруг гость заметил неизвестного – дюжего мужчину, который, выбежав из дома родильницы, бросил: «Восьми лет от роду причинит себе смерть», – и махом скрылся из глаз. Прошло девять лет, и тот же путник, на сей раз по пути в столицу, вновь забрёл на тот же постоялый двор. Как оказалось, девочка и впрямь в восемь лет погибла странной смертью: упала с дерева, да так, что в горло ей вонзился серп. Услышав этот рассказ, девица ужаснулась столь бессмысленному жребию. По сравнению с той девочкой, конечно, ей досталось большое счастье – у неё был мужчина, на которого она могла надеяться. «Остаётся положиться на судьбу», – подумала она и изобразила на лице очаровательную улыбку.

Шло время, и ветви сосны, задевавшие крышу дома, согнулись от снега. Днём девица, как прежде, перебирала струны кото да играла в сугороку. Ночью же делила ложе с мужчиной, слушая плеск воды в пруду, куда прилетали птицы. Она не ведала печалей, не знала и радостей. Тем не менее, в этом покое и праздности находила она мимолётное утешение.

И всё же покою вдруг пришёл конец. Когда вновь наступила весна, мужчина, придя к девице как-то вечером, печально промолвил: «Сегодня я вижу вас в последний раз». Отца его во время недавней раздачи должностей при дворе назначили управителем в провинцию Митиноку, и потому сыну тоже надлежало отправиться с ним в заснеженный край. Грустнее всего ему было расставаться с возлюбленной. Но, поскольку он скрывал от отца, что сошёлся с ней, теперь говорить было слишком поздно. Он пустился в долгие объяснения, перемежая слова вздохами.

– Но через пять лет срок службы закончится. Пусть это придаст вам силы.

Девица уже упала ничком, заливаясь слезами. Пусть она и не питала к мужчине сердечной привязанности, а всё же расставаться с тем, на кого привыкла надеяться, было так жалко, что и словами не передать. Мужчина гладил её по спине, всячески утешая и успокаивая. Но и его голос прерывался от слёз, пока он шептал привычные нежности.

Тут вошла кормилица, которой всё это было невдомёк, вместе с молодыми прислужницами; они несли поднос с кувшинчиком сакэ и щебетали, что на плакучей сакуре над старым прудом уже набухли почки…

Минуло пять вёсен и наступила шестая, но мужчина, уехавший в Митиноку, до сих пор не вернулся в столицу. У благородной девицы тем временем не осталось никого из прислуги – все разбрелись кто куда; крыло дома, где она жила, разрушил сильный тайфун, и с тех пор госпожа вместе с кормилицей поселились в галерее для челяди. Покои там были тесные, неухоженные и годились разве только, чтобы укрываться от дождя и утренней росы. Кормилица, видя госпожу в таком жалком состоянии, не могла удержаться от слёз – а порой, сама не зная почему, готова была уже не плакать, а гневаться.

Конечно, жилось им тяжело. Давно исчезли из комнат полки и сундуки – их выменяли на рис и овощи. Не осталось у девицы и одежды на смену – ни кимоно, ни шароваров-хакама. Когда не хватало дров, кормилица порой отрывала гнилые доски в главном доме. При всём том сама госпожа продолжала ждать своего мужчину, развлекая себя игрой на кото и стихами.

Осенью в тот год, в одну из лунных ночей, кормилица, приблизившись к госпоже, наконец обратилась к ней с такой речью:

– Ваш поклонник вряд ли вернётся. Отчего бы и вам о нём не забыть? Вот меня помощник императорского аптекаря уж до того уговаривает, чтобы помогла с вами свидеться…

Госпожа, слушая её, вспомнила подобный разговор шесть лет назад. Сколько она тогда ни плакала – но так и не смогла избыть свою печаль. А сейчас и тело её, и душа уже слишком устали. Единственной мыслью было: «Хочу спокойно дождаться конца…» Когда кормилица договорила, девица обратила измученное лицо к луне и покачала головой:

– Мне уже ничего не нужно. Жить ли, умереть ли – всё едино…