Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 48)
После смерти отца старший сын перебрался в основной дом, к матери. Пристройку, где он жил прежде, снял директор местной начальной школы. Тот был приверженцем Фукудзавы Юкити с его теорией утилитаризма и в какой-то момент убедил главу семьи посадить в саду фруктовые деревья. С тех пор, едва наступала весна, среди знакомых ив и сосен распускались пышные шапки разных оттенков: персики, абрикосы, сливы. Директор школы, гуляя иногда с хозяином по обновлённому фруктовому саду, убеждал: «Вы и цветами здесь любоваться можете. Вот что значит – совместить приятное с полезным». Однако насыпной холм, пруд и беседки всё больше приходили в упадок: кроме самой природы, на них теперь ополчился и человек.
Осенью в горах за садом вспыхнул пожар, какого давно не видели. С тех пор иссяк водопад над прудом. Потом, с первым снегом, занемог хозяин дома. Врач сказал, что это чахотка – или, как говорят нынче, туберкулёз. Больной то лежал в постели, то снова поднимался на ноги, но, так или иначе, характер у него становился хуже и хуже. Когда в первый день нового года к нему заехал повидаться младший из братьев, случилась ссора, в результате которой старший запустил в гостя жаровней. Тот уехал – и больше не вернулся, даже на похороны брата, умершего почти через год, в своей постели под москитной сеткой, на руках у жены. «Лягушки квакают. А как там Сэйгэцу?» – были его последние слова. Однако поэт – быть может, пресытившись местными пейзажами, – давно уже не приходил за подаянием.
Младший из братьев после годичного траура женился на самой юной из хозяйских дочерей. Директора школы, снимавшего пристройку, как раз перевели в другое место, и новобрачные переехали в освободившееся жилище. Там появились чёрные лакированные комоды, красно-белые свадебные украшения. Но вскоре в главном доме заболела жена старшего брата – тем же, чем ранее муж. Их единственный сын, Рэнъити, уже лишившийся отца, после того как у матери открылось кровохарканье, стал спать в комнате у бабки. Та перед сном всегда повязывала голову полотенцем, но ночью на запах парши приходили крысы – и, если старуха о полотенце забывала, кусали её за голову. К исходу года умерла и мать Рэнъити – сгорела, как масляная лампада. А на следующий день после похорон из-за сильного снегопада рухнул Приют летящего журавля, стоявший у подножья насыпного холма.
К тому моменту как вновь наступила весна, о прежнем ландшафте напоминала лишь соломенная крыша Павильона чистого сердца, возвышавшаяся подле мутного пруда; в остальном зеленеющий сад превратился в бесформенные заросли.
Через десять лет после побега, одним пасмурным, снежным вечером, в отчий дом вернулся средний брат. Отчий? К тому моменту дом принадлежал младшему. Тот не выказал ни особенного недовольства, ни особенной радости – но принял непутёвого брата, как ни в чём не бывало.
С тех пор средний брат, измученный дурной болезнью, проводил дни, лёжа перед жаровней-котацу в одной из комнат главного дома – там, где стоял большой буддийский алтарь с поминальными табличками отца и старшего брата. Впрочем, он нарочно затворил дверцы, чтобы их не видеть. С матерью, младшим братом и его супругой он почти не общался – лишь три раза в день садился с ними за стол. Только сирота Рэнъити иногда приходил к нему в комнату поиграть – и дядя рисовал ему на грифельной доске горы и корабли, а иногда неуверенным почерком писал слова старинной песенки:
Между тем снова наступила весна. Среди разросшихся кустов и трав в саду зацвели чахлые персики и абрикосы. Очертания Павильона чистого сердца отражались в тусклом зеркале пруда. Средний брат по-прежнему целыми днями напролёт сидел взаперти, в комнате с алтарём. Однажды он услышал тихие звуки сямисэна – а с ними и обрывки песни:
Средний брат, продолжая лежать, приподнял голову. Вероятно, это в чайной комнате играла и пела мать.
Она напевала куплеты с лубочных картинок оцу-э – видимо, внуку. Но этой песне, популярной лет двадцать-тридцать назад, её сварливого мужа выучила когда-то куртизанка-ойран.
У среднего брата странно блеснули глаза на заросшем щетиной лице.
Через пару дней младший обнаружил его копающим землю у подножья насыпного холма, заросшего лопухом. Уже успев запыхаться, он неумело махал мотыгой. Выглядел он забавно – но увлечён был явно не на шутку.
– Ты что делаешь, братец? – окликнул его сзади младший, прикуривая сигарету.
– Я-то? – Средний посмотрел сквозь него невидящим взглядом. – Ручей хочу выкопать.
– Зачем это?
– Хочу сделать всё, как было.
Младший усмехнулся и более ни о чём не спрашивал.
Каждый день средний брат, вооружившись мотыгой, с энтузиазмом рыл ручей. Приходилось нелегко: из-за слабого здоровья он быстро уставал. Да и работа была непривычной, поэтому вечно что-нибудь приключалось: то мозоль натрёт, то ноготь сломает. Иногда он бросал мотыгу и валился на землю, будто мёртвый. Под палящими лучами солнца от цветов и свежей листвы вокруг шёл горячий пар. Полежав несколько минут, упрямец, пошатываясь, поднимался на ноги и, стиснув зубы, вновь брался за мотыгу.
Однако шли дни, а никаких заметных изменений в саду не появлялось. Пруд по-прежнему был затянут тиной, вокруг бушевал сорный кустарник. После того как отцвели фруктовые деревья, сад стал казаться ещё более неухоженным, чем раньше. Тем не менее, никто в семье – ни молодые, ни старики – помогать не спешили. Младшего брата захватила мечта разбогатеть, и он с головой погрузился в изучение цен на рис и шелковичных червей. Супруга его по-женски брезговала средним братом с его болезнью. Мать опасалась, как бы работа не пошла ему во вред. Но он не сдавался – и шаг за шагом, не обращая внимания ни на чужие слова, ни на саму природу, продолжал преображать сад.
Однажды утром, выйдя из дому после дождя, он увидел Рэнъити, раскладывающего камни вдоль ручья, над которым нависали листья лопуха.
– Дядя! – обрадовался мальчик, подняв глаза. – Можно я с сегодняшнего дня буду тебе помогать?
– Конечно, помогай. – Лицо среднего брата впервые за долгое время озарилось улыбкой.
С тех пор Рэнъити работал вместе с ним, никуда не отлучаясь. Дядя, чтобы подбодрить племянника, всякий раз, когда усаживался под деревом передохнуть, рассказывал про диковинки, которых Рэнъити никогда не видел: про море, про Токио, про железную дорогу. Мальчик, грызя маринованную сливу, заворожённо ловил каждое его слово.
Сезон дождей в тот год выдался необычно сухим. Но стареющий инвалид и юный мальчик, работая под жарким солнцем среди поднимавшихся от травы испарений, не унывали – очищали пруд, рубили деревья, постепенно распространяя свои усилия всё дальше и дальше. Увы, если с силами внешними они как-то справлялись, то внутренний противник был куда коварнее. Средний брат видел прежний сад в целом – мысленным взором, будто во сне. Однако, когда дело доходило до вещей конкретных – как были расположены деревья, где проходили дорожки, – память его подводила. Иногда в разгар работы он вдруг замирал, опёршись на мотыгу, и с задумчивым видом озирался по сторонам.
– Ты чего? – непременно спрашивал Рэнъити, с беспокойством вглядываясь дяде в лицо.
– Как оно было раньше? – бормотал тот себе под нос, утирая пот со лба и с растерянным видом расхаживая кругом. – Вроде клён здесь не рос…
Рэнъити, не зная, что делать, давил перепачканными руками муравьёв.
Но и на этом внутренний противник не угомонился. К середине лета у среднего брата – быть может, из-за переутомления – стали путаться мысли. Не раз он закапывал едва откопанную часть водоёма или, выкорчёвывав сосну, тут же сажал на её место другую. Рэнъити особенно рассердился, когда дядя срубил на берегу ивы, чтобы сделать из них колышки.
– Мы же только что их посадили! – упрекнул он старика.
– Да? Я уж совсем ничего не помню. – Тот уныло уставился в пруд, на поверхности которой играли солнечные блики.
Тем не менее, к осени очертания сада начали проступать сквозь буйство трав и деревьев. Конечно, теперь в нём уже не было Приюта летящего журавля, и струи водопада не стекали в пруд. От замысла известного мастера, который с безупречным вкусом спланировал ландшафт, почти ничего не осталось. Тем не менее, это был сад. В пруду – снова чистом и прозрачном – отражался конус насыпного холма. Сосна вновь живописно раскинула ветви перед Павильоном чистого сердца. Однако, едва работа была закончена, приступ болезни приковал среднего брата к постели. Жар не спадал, каждый сустав в теле ломило.
– Всё потому, что ты перетрудился! – раз за разом упрекала его мать, сидя у изголовья. Тем не менее, он был счастлив. Конечно, ещё многое в саду – взять хоть те же беседки! – хотелось поправить. Но ничего не поделаешь. Главное – его усилия принесли плоды, и он был доволен результатом. Десять лет лишений научили его смирению, и смирение его спасало.
К концу осени средний сын тихо и незаметно скончался. Первым обнаружил его Рэнъити – и с криком прибежал в пристройку к родственникам. Вскоре перепуганная семья собралась вокруг покойника.