Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 47)

Дзинная я нагнал за храмом Дзёгондзи. Там нет домов, только тянется глинобитная ограда, и потому даже днём безлюдно и легко скрыться от чужих взглядов. Дзиннай, однако, при виде меня был не особенно удивлён и спокойно остановился. Опёршись на свой посох, он не проронил ни слова, будто ожидая, что я скажу. Я робко склонился перед ним до земли. При виде его невозмутимого лица у меня вдруг язык отнялся.

– Умоляю, простите мою дерзость. Я сын Ходзёя Ясоэмона, меня зовут Ясабуро… – кое-как произнёс я наконец с пылающим лицом. – Я шёл за вами следом, потому что хотел просить вас…

Дзиннай лишь кивнул – но мне, робевшему перед ним, и это казалось огромной удачей. Я немного приободрился и, как был, стоя перед ним на коленях в снегу, коротко рассказал обо всём: как отец меня выгнал, как я связался с дурной компанией, как сегодня вечером пробрался к родительскому дому, надеясь стащить деньги, как случайно столкнулся там с ним, Дзиннаем, и слышал о его тайном сговоре с моим отцом… Дзиннай так и не проронил ни слова и только холодно смотрел на меня. Я же, завершив свой рассказ, придвинулся чуть ближе и заглянул ему в глаза.

– Я в долгу перед вами за добро, что вы сделали моей семье. В благодарность хочу стать вашим подручным. Прошу вас, позвольте пойти с вами! Я умею воровать, умею поджигать. Умею и другие тёмные дела проворачивать – получше многих…

Дзиннай по-прежнему молчал, и я, ощущая, как бешено бьётся сердце в груди, с жаром продолжал:

– Позвольте мне вам служить! Я буду работать изо всех сил. Я бывал в разных землях – Киото, Фусими, Сакаи, Осака… Могу за один день пройти пятнадцать ри[84]. Могу поднять одной рукой четыре мешка риса. И убивать уже приходилось – пару человек. Умоляю, возьмите меня с собой! Я для вас на всё готов! Скажете белых павлинов из замка Фусими украсть – украду. Скажете колокольню храма Святого Франциска сжечь – сожгу. Скажете похитить дочь Правого министра – будет сделано. Скажете отрубить голову чиновнику… – Но договорить я не смог: пинок опрокинул меня в снег.

– Дурак! – бросил Дзиннай и развернулся, чтобы уйти. Я, как безумный, вцепился в край его рясы.

– Прошу, не прогоняйте меня! Всё равно я от вас не отстану. Ради вас в огонь и в воду пойду! Помните, в баснях Эзопа[85] льва, царя дверей, спасла мышь? Я буду вашей мышью. Я…

– Замолчи! Никогда Дзиннай не будет в долгу у такого, как ты. – Он оттолкнул меня и пнул опять. – Ублюдок! Ступай к родителям, почитай их!

После второго пинка я разозлился.

– Ладно же! Вы мне ещё скажете спасибо!

Дзиннай, не оборачиваясь, быстро зашагал прочь по заснеженной дороге. Свет луны, появившейся в небе, пока мы разговаривали, обрисовывал плетёную шляпу… С тех пор прошло два года, и я ни разу больше не видел Дзинная. (Внезапный смех.) «Никогда Дзиннай не будет в долгу у такого, как ты»! Вот как он сказал. Но сегодня на рассвете меня казнят – вместо него.

О, Богоматерь, Святая дева Мария! Никто не знает, как я страдал эти два года, как меня мучило желание ему отплатить. Отплатить за добро… или скорее за обиду. Но где найти Дзинная? Чем он занят? Кто может ответить? Да и кто такой – Дзиннай? Даже это никому доподлинно не известно. Переодетый монах, которого я видел, был невысоким, лет сорока. Но тот, кого знали в весёлом квартале Янагимати, – разве не бородатый, краснолицый ронин, не достигший ещё тридцати? А тот, кто сорвал представление в театре кабуки, был, говорят, рыжеволосым согбенным стариком. А сокровища из храма Мёкокудзи украл юный самурай со спадающей на лоб чёлкой… Если всё это Дзиннай, то даже просто узнать его в лицо – превыше человеческих сил.

А на исходе прошлого года я заболел чахоткой…

Как отплатить Дзиннаю? Лишь об этом думал я день за днём, сгорая от болезни. И вдруг, однажды ночью, меня посетило озарение. О, дева Мария! Дева Мария! Должно быть, ты в своей мудрости ниспослала мне мысль: стоит мне решиться и отказаться от своего тела, истерзанного чахоткой, от этих обтянутых кожей костей, – и я смогу исполнить лелеемую в душе мечту. В ту ночь я, наедине с самим собой, смеялся от радости, повторяя: «Мне отрубят голову вместо Дзинная. Мне отрубят голову вместо Дзинная».

Может ли быть что-то прекраснее? Когда меня казнят – со мной, конечно же, умрут и его преступления. Он сможет, не скрываясь, странствовать по всей Японии. А я зато… (Вновь смеётся.) А я зато за одну ночь превращусь в знаменитого разбойника. Это я служил приказчиком у Лусона Сукэдзаэмона, я срубил «райское дерево» у князя провинции Бидзен, я был другом Сэн-но Рикю, я похитил драгоценные кораллы у Сямуроя, я взломал сокровищницу в замке Фусими, я убил в поединке восемь самураев из Микавы… Можно сказать, что я украл у Дзинная его славу. (В третий раз смеётся.) Иными словами, я спасу его – но одновременно лишу имени; отплачу и за добро, сделанное моей семье, – и за обиду, нанесённую мне. Кто в силах придумать месть слаще? Вот почему я так радостно смеялся той ночью. Я и теперь – здесь, в темнице, – не перестаю смеяться.

Придумав план, я решил пробраться как вор в императорский дворец. Были сумерки, ещё не стемнело. Помню цветы и сосны в саду, блики света, пробивающиеся сквозь бамбуковые занавески. Но, когда я спрыгнул с крыши длинной галереи в казавшийся безлюдным сад, мгновенно появились несколько самураев из стражи и меня скрутили – чего я и желал. И вот он – тот момент. Бородатый самурай, который меня схватил, пробормотал, крепко затягивая верёвки: «Наконец-то Дзиннай попался!» И правда – кто, кроме Макао Дзинная, осмелится пробраться во дворец? Отчаянно вырываясь из рук стражников, я при этих словах невольно улыбнулся.

«Никогда Дзиннай не будет в долгу у такого, как ты», – сказал он. И всё же на рассвете меня казнят – вместо Дзинная. До чего приятна эта месть! Когда мою голову выставят на обозрение, я буду ждать его прихода. Дзиннай наверняка увидит у меня на лице безмолвную усмешку. «Ну как, хорошо отплатил тебе Ясабуро? – вот что скажет ему она. – Ты больше не ты. Макао Дзиннай, самый знаменитый вор Японии, – это отрубленная голова перед тобой. (Смеётся.) О, я счастлив! Никогда в жизни я не был так счастлив! Если же голову увидит мой отец, Ясоэмон… (С мукой в голосе.) Отец! Прости меня! Я был болен чахоткой, я всё равно не прожил бы и трёх лет. Прошу, прости мне сыновнюю непочтительность! Пусть я жил недостойно – а всё же сумел отплатить за сделанное нашей семье добро…

Март 1922 г.

Сад

Сад принадлежал старинному роду Накамура – в прежние времена они держали при почтовой станции гостиницу для проезжающих чиновников.

Первые десять лет после Реставрации Мэйдзи сад ещё сохранял ухоженный вид: пруд в форме тыквы-горлянки был прозрачным, с насыпного холма изящно склоняла ветви сосна. Нетронутыми оставались беседки – Приют летящего журавля, Павильон чистого сердца. Пенные струи водопада низвергались в пруд с уступа поднимавшейся за ним горы. Каменный фонарь, имя которому дала во время своего визита сама принцесса Кадзу[86], стоял подле разраставшихся год от года кустов дикой жёлтой розы. И всё же мало-помалу возникало ощущение, что сад заброшен. Особенно отчётливо это проявлялось весной: когда кроны деревьев в саду и за его пределами покрывались юной листвой, казалось, что к изысканному рукотворному ландшафту подступает иная, пугающая в своей необузданности, варварская сила.

Прежний глава семьи Накамура, грубоватый старик, отошёл от дел и теперь наслаждался досугом, проводя дни возле жаровни-котацу, у выходящего в сад окна в главном доме. Там он играл в го или карты-ханафуда со своей старой женой, чью голову поразила парша, – и нередко впадал в ярость, если жена несколько раз подряд побеждала. Старший сын, возглавивший семью вместо отца, женился на кузине; молодые жили в отдельной тесной пристройке, соединённой с основным домом крытой галереей. Новый глава семьи писал стихи под псевдонимом Бунсицу и отличался до того отвратительным характером, что его побаивались не только младшие братья и слабая здоровьем жена, но и собственный отец. Только нищенствующий поэт Сэйгэцу[87], облюбовавший эту почтовую станцию, захаживал к нему в гости. Как ни странно, Сэйгэцу был единственным, кого старший сын привечал: наливал ему сакэ и усаживал писать стихи. Сохранились сложенные ими рэнга:

Цветов аромат Дольше витает в горах. Голос кукушки. Порою в чаще ветвей Пенный мелькнёт водопад.

Кроме старшего, в семье было ещё два сына. Средний женился на дочери родственника – торговца зерном, который принял в его семью. Младший работал на большой фабрике по производству сакэ в соседнем городе, километрах в двадцати. Они, будто сговорившись, крайне редко навещали отчий дом: младший жил далеко и давно не ладил со старшим братом – нынешним главой семьи, а средний вёл разгульную жизнь и почти не появлялся даже у родителей жены.

В течение следующих двух-трёх лет сад постепенно приходил в упадок. Пруд стало затягивать тиной, некоторые растения засохли. Одним жарким, засушливым летом старый хозяин умер от апоплексического удара. За несколько дней до внезапной смерти он пил рисовую водку сётю – и вдруг увидел вельможу в белом, который то входил в Павильон чистого сердца по другую сторону пруда, то выходил оттуда. Справедливости ради надо сказать, что видение это явилось среди бела дня. На следующий год, в конце весны, средний сын украл деньги у тестя с тёщей и сбежал с гулящей девицей. Жена старшего той же осенью родила недоношенного мальчика.