Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 46)
– Это я. Макао Дзиннай.
Я, не успев ещё прийти в себя, оглядел его: Дзиннай и сегодня был в рясе монаха, с намотанным на голову платком.
– Ну и шум вы подняли! Надеюсь, никого не разбудили.
Дзиннай, входя в комнату, криво усмехнулся.
– Хотел пробраться сюда тихо – и вдруг вижу, кто-то пытается заползти под дом. Думал его схватить да заглянуть в лицо – что это за птица – но он сбежал.
Я, как уже говорил, тревожился о караульных, и потому спросил, не из них ли был человек. Но по словам Дзинная выходило, что никакой не караульный – а вовсе даже другой вор. Вор схватил вора! Удивительные вещи бывают на свете! Теперь уж не Дзиннай, а я сам криво усмехнулся. Однако я пока не знал, принёс ли он деньги, и потому на сердце у меня было неспокойно. Видимо, Дзиннай прочитал это на моём лице, потому что, невозмутимо развязав пояс, выложил перед очагом свёрток с монетами.
– Не тревожьтесь, все шесть тысяч связок здесь. На самом деле, большая часть ещё вчера была готова, но не хватало двух сотен, и я решил подождать до сегодняшнего вечера. Возьмите всё. А вчерашние деньги я незаметно от вас припрятал здесь под полом. Видно, тот вор о них пронюхал, вот и пришёл.
Я слушал его, как во сне. Хорошо ли брать деньги у вора? Нет нужды спрашивать у вас – и так ясно, что плохо. Но, не зная, принесёт он их или нет, я совсем не думал о хорошем и дурном, а теперь – как мне было сказать: мол, не возьму? К тому же, если не взять, то ведь не только я – и мои близкие окажутся на улице. Прошу вас, поймите меня и отнеситесь милосердно! …Молча склонился я перед Дзиннаем до земли, и слёзы текли по моим щекам…
С тех пор прошло два года, и о Дзиннае я ничего больше не слышал, но втайне от всех неустанно возносил Деве Марии молитвы о его благоденствии – ведь стараниями этого человека моя семья избежала разорения и продолжала жить в довольстве. И что же вы думаете? Недавно я услышал: Макао Дзиннай схвачен и казнён, а на мосту Модорибаси выставлена его голова. Я был поражён и тайком его оплакивал. Но, если подумать, разве не закономерна такая участь? Скорее удивительно, что ему столько лет удавалось избегать Божьей кары. Я подумал: как бы то ни было, нужно отдать последний долг моему благодетелю и потому, не откладывая, отправился сегодня в одиночку на мост Итидзё-Модорибаси, где водрузили голову.
Добравшись туда, я первым делом увидел огромную толпу. Всё было, как водится в таких случаях: белая табличка с перечислением преступлений казнённого, охраняющие голову стражники. Но сама голова, надетая на связку из трёх бамбуковых кольев – ужасная окровавленная голова… как мне об этом сказать? Увидев до синевы бледное лицо, я остановился, как вкопанный, прямо посреди оживлённой дороги. Это был не он! Не Макао Дзиннай! Густые брови, шрам между ними, выступающие скулы – ничем казнённый не походил на Дзинная. Но… меня вдруг как громом поразило. Кровь застыла в жилах, и я мгновенно перенёсся в другой мир, далеко-далеко от бурлящей вокруг толпы и насаженной на колья головы преступника. Да, передо мной был не Дзиннай. Я словно видел самого себя – каким был двадцать лет назад, как раз тогда, когда спас ему жизнь.
– Ясабуро! – едва не закричал я, но язык прилип к небу. Не в силах вымолвить ни слова, я лишь дрожал всем телом, как в лихорадке.
Ясабуро! Я смотрел на отрубленную голову сына и никак не верил, что вижу её наяву. Он будто наблюдал за мной сквозь полуоткрытые веки – пристально, слегка запрокинув голову. Что произошло? Неужто моего сына по ошибке приняли за Дзинная? Но такое недоразумение разрешилось бы на первом допросе. Или, может, мой сын и был Дзиннаем? А тот, кто пробрался ко мне в дом в обличье дзэнского монаха, лишь назвался чужим именем? Нет, и это невозможно. Кто ещё во всей Японии, кроме Дзинная, смог бы, в точности как обещал, собрать за три дня целых шесть тысяч связок монет? Тут я вспомнил, как два года назад, в снежную ночь, Дзиннай схватился с кем-то в моём саду. Силуэт неизвестного противника вдруг ясно встал у меня перед глазами. Кто же это был? Может, как раз мой сын? Если уж на то пошло – да, я видел его лишь мельком, но он и правда напоминал моего Ясабуро. Или, быть может, мне лишь почудилось? Если же то был мой сын… Я, будто очнувшись от сна, всмотрелся в отрубленную голову. Казалось, на посиневших, странно оплывших губах ещё можно было разглядеть улыбку.
Улыбка на устах отрубленной головы – вы, верно, рассмеётесь, услышав о таком. Я сам сперва подумал, что это лишь обман зрения. Но, сколько бы я ни вглядывался, мне всё виделось подобие загадочной улыбки на пересохших губах. Долго-долго смотрел я на неё, не в силах оторваться. В конце концов и мои губы сложились в улыбку – и одновременно в глазах сами собой вскипели горячие слёзы и покатились по щекам.
– Отец, простите меня! – казалось, безмолвно говорила мне улыбка сына.
– Простите мне, отец, мою сыновнюю непочтительность. Тогда, два года назад, снежной ночью, я тайком крался к дому, думая попросить у вас прощения. Мне неловко было днём, у всех на глазах, приходить в лавку, поэтому я дождался темноты, намереваясь постучать в окно, чтобы с вами повидаться. Но тут я, к своей радости, заметил свет, пробивающийся сквозь щели в ставнях чайной комнаты и осторожно направился туда – как вдруг кто-то в полной тишине внезапно схватил меня.
– Что было дальше, отец, вам известно. Всё произошло так неожиданно – я, увидев вас, оттолкнул противника и сбежал, перемахнув через ограду. Разглядев в отражённом от снега свете фигуру того, с кем боролся, я с удивлением увидел: это дзэнский монах. Заинтересованный, я, убедившись, что погони нет, решился рискнуть и опять прокрался к окну чайной комнаты. Сквозь бумажные перегородки я слышал разговор внутри.
– Отец! Дзиннай, спасший торговый дом Ходзёя, – наш благодетель. Я решил непременно помочь ему, если он окажется в опасности, и тем самым отплатить за добро – пусть даже ценой собственной жизни. Кто и сможет вернуть долг, как не я – никчёмный бродяга, которого изгнали из семьи? Два года я ждал удобного случая. И вот – и вот случай настал. Прошу вас, простите, что я был плохим сыном. Но пусть я ступил на дурную дорогу – по крайней мере, я смог отплатить за добро, сделанное моей семье. Это моё единственное утешение…
…По пути домой я плакал и смеялся одновременно, вознося хвалу сыну за его самоотверженный поступок. Вы, быть может, не знаете, но мой Ясабуро принял нашу веру и даже получил имя Пауло. И всё же… и всё же – как зла оказалась к нему судьба! Да и не только к нему. Ведь если бы Макао Дзиннай не спас мою семью от нищеты, мне не выпало бы того горя, которое терзает меня сейчас. От этой мысли я никак не могу отделаться, хоть она и причиняет мне невыносимую боль. Что хуже: увидеть разорение семьи или потерять сына?
Святая Мария! На рассвете мне отрубят голову – и, когда она упадёт наземь, моя душа, подобно маленькой птичке, взмоет в небеса и устремится к тебе. Но нет, я в жизни творил одно только зло – а, потому, наверное, и после смерти не отправлюсь в сияющие райские кущи, а буду низвергнут в ужасное пекло Инферно. Тем не менее, я доволен. Ни разу за двадцать лет на земле моё сердце не радовалось, как сейчас.
Моё имя – Ходзёя Ясабуро. Но, когда мою отрубленную голову выставят на всеобщее обозрение, я буду зваться Макао Дзиннай. Я стану тем самым Дзиннаем – можно ли представить себе лучшую участь? Макао Дзиннай – каково звучит? Красивое имя, правда? Стоит мне произнести его вслух – и кажется, будто тёмное узилище, где я заперт сейчас, наполняется небесными розами и лилиями.
Никогда мне не забыть ту снежную ночь два года назад. Я тайком подобрался к дому отца, надеясь разжиться деньгами на игру. Но сквозь щели в сёдзи было видно, что в чайной комнате ещё горит огонь, и я попытался осторожно заглянуть внутрь – как вдруг кто-то, не говоря ни слова, схватил меня сзади за ворот. Я вырывался – не тут-то было: напавшего я не видел, но силы он был необычайной. Пока мы боролись, сёдзи в чайной комнате раздвинулись, и не кто иной, как мой отец, Ясоэмон, выглянул в сад с фонарём в руке. Собрав все силы, я вывернулся из рук противника и перемахнул через высокий забор.
Пробежав полквартала, я спрятался под навесом и огляделся. Вокруг, куда ни глянь, было белым-бело – и ни души, лишь ветер взметает снежную пыль. Похоже, за мной никто не гнался. Кто же это был? Я видел его лишь мельком, но разглядел, что он одет как монах. Вот только сильные руки… да и дрался он умело – на монаха совсем не похоже. И не странно ли, что в эту снежную ночь в сад вдруг забрёл монах? Поразмыслив, я решил рискнуть и осторожно вернулся к отцовскому дому.
…Прошло около часа. Снег, к счастью, утих, и я увидел, как подозрительный монах теперь направляется вниз по улице Огава-дори. Макао Дзиннай! Самурай, поэт, горожанин, монах – обличьям его нет числа, но всё это – знаменитый в нашей столице вор. Я тихонько последовал за ним. Сердце моё наполняла радость, какой я ещё не ведал. Макао Дзиннай! Макао Дзиннай! Я до того им восторгался, что даже видел во сне. Он украл меч у Тоётоми Хидэёси. Он похитил драгоценные кораллы у Сямуроя[83]. Он срубил «райское дерево» в саду у князя провинции Бидзен, он украл часы у капитана Перейры, он взломал за одну ночь пять амбаров, одолел и убил разом восемь самураев из Микавы – и много ещё деяний, на которые никто прежде не отваживался и о которых будут рассказывать потомки, совершил Дзиннай. А теперь он шёл передо мной по тускло освещённой, заснеженной улице, сдвинув на бок плетёную шляпу. Просто увидеть его своими глазами – разве не счастье? Но мне этого было мало.