Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 45)
Прижав ухо к раздвижным перегородкам-фусума, я действительно услышал звук закипающей воды. Но, кроме него, раздавались чьи-то всхлипывания. Женщина, сразу понял я. Если в чайной комнате такого богатого дома глубокой ночью льются женские слёзы – это явно неспроста. Затаив дыхание, я заглянул внутрь – к счастью, фусума были приоткрыты и между ними оставалась щёлка.
При свете обтянутого бумагой фонаря я увидел свиток – похоже, старинный – в нише-токонома и цветы хризантемы в настенной вазе. Как и следовало ожидать, комната было отделана сдержанно и с большим вкусом. Прямо передо мной сидел старик – видимо, хозяин дома, Ясоэмон. Одетый в хаори с мелким орнаментом, он застыл неподвижно, скрестив руки на груди и как будто прислушиваясь к кипению воды. Рядом с ним расположилась элегантная пожилая женщина – я видел её в профиль – с уложенными в пышную причёску волосами; женщина эта время от времени принималась рыдать.
«И к богатым людям приходят несчастья», – подумал я и невольно улыбнулся. Это не значит, что я желал зла супругам Ходзёя. Мне, чьё имя уже сорок лет проклинают на все лады, в радость видеть, что и самые удачливые на первый взгляд люди подвластны ударам судьбы; стоит узнать о подобном, и губы так и норовят расплыться в улыбке.
Через некоторое время Ясоэмон сказал со вздохом:
– Раз такое случилось, то ни слезами, ни криком не поможешь. Думаю, завтра дать всем в лавке расчёт.
Тут стены задрожали от мощного порыва ветра, заглушив его речь: Ясоэмон что-то говорил о своих делах, но я ничего не расслышал. Меж тем, он, кивнув, сложил руки на коленях и поднял взгляд к покрытому бамбуковым плетением потолку. Густые брови, выступающие скулы, длинный разрез глаз… чем дольше я смотрел в его лицо, тем сильнее убеждался, что он мне знаком.
– Господь наш, Иисус Христос! Молю тебя, даруй силы мне и моей жене! – забормотал Ясоэмон, закрыв глаза. Казалось, и старуха вместе с мужем молилась о божественном заступничестве. Я, не мигая, продолжал всматриваться в его лицо. Тут дом снова вздрогнул под порывом бури, и меня озарило: я вспомнил один случай, произошедший двадцать лет назад, и ясно увидел в этих воспоминаниях фигуру Ясоэмона.
Тогда… нет, рассказывать ни к чему. Скажу лишь: когда я был в Макао, один японский капитан спас мне жизнь. Пути наши разошлись, я даже не узнал его имени – и сейчас, увидев Ясоэмона, я понял, что тот самый капитан передо мной. Поражённый этим невероятным совпадением, я продолжал разглядывать старика. Теперь мне казалось, будто от его широких плеч и узловатых пальцев до сих пор веет морской пеной, вскипающей у коралловых рифов, и ароматами гор, поросших сандаловыми лесами.
Закончив наконец молиться, Ясоэмон сказал жене:
– Делать нечего, положимся на волю Господа. Вода вскипела – и то хорошо. Не заваришь ли мне чаю?
– Сейчас. Одно мне невмоготу… – дрожащим голосом, борясь со слезами, промолвила та.
– Снова ты ропщешь. Пусть «Ходзё-мару» затонуло, и деньги мы потеряли…
– Нет, я не о том. Будь с нами хотя бы наш сын, Ясабуро…
Слушая этот разговор, я вновь улыбнулся. Но на сей раз не потому, что меня забавляли несчастья супругов. Пришло время рассчитаться со старым долгом – вот что грело мне сердце. Даже я, беглый преступник, Макао Дзиннай, умею радоваться такому… да нет, пожалуй, только я и умею по-настоящему!
– Да и слава богу, что его нет! – Ясоэмон с горечью отвёл глаза и уставился на бумажный фонарь. – Вот если бы у нас были деньги, которые он пустил на ветер, – может, и удалось бы избежать разорения. Потому я от него и отрёкся…
Тут Ясоэмон изумлённо воззрился на меня – ведь я безмолвно раздвинул створки фусума и остановился на пороге комнаты. Нужно сказать, каким я предстал перед хозяевами: по городу я бродил в обличье монаха, а оставив у дома шляпу, на иноземный манер повязал голову платком.
– Ты кто? – Ясоэмон не по возрасту быстро вскочил на ноги.
– Не пугайтесь. Меня зовут Макао Дзиннай. Прошу, молчите. Да, я Макао Дзиннай – известный вор, но к вам я в столь поздний час пришёл не поэтому.
Я снял с головы платок и уселся напротив Ясоэмона.
Что было дальше, вы, наверное, и сами можете догадаться. Я дал слово: я спасу Ходзёя от разорения и тем отплачу ему за добро. В три дня – и не днём позже – я доставлю шесть тысяч связок монет… Эй, не шаги ли там, за дверью? Пожалуй, теперь закончим. Завтра или послезавтра я приду снова – тайно. Есть созвездие наподобие большого креста – оно сияет в небе над Макао, но в Японии его не видно. Так и я должен исчезнуть в этой стране, не то согрешу перед душой Пауло – того самого, за кого сегодня просил помолиться.
Спрашиваете, как я скроюсь? О том не беспокойтесь. Я могу уйти в любой момент – хоть через вон то окошко высоко в кровле, хоть через широкий дымоход. Снова прошу вас об одном: ради спасения души моего благодетеля Пауло, не говорите никому о нашей встрече.
Святой отец, выслушайте мою исповедь. Быть может, вам известно про знаменитого нынче вора по имени Макао Дзиннай. Рассказывают, будто это он жил в пагоде храма Нэгоро-дэра[82], будто он же украл меч у самого Тоётоми Хидэёси и будто далеко, в заморских краях, на наместника острова Лусон покушался тоже он. Вы, может статься, слышали и о том, что на днях его наконец схватили, обезглавили, а голову выставили на мосту Итидзё-Модорибаси. Этот Макао Дзиннай оказал мне великую услугу. Но из-за его услуги меня теперь постигла и великая печаль. Позвольте, я поведаю, что случилось, и помолитесь Отцу Небесному, дабы он явил милость к грешному Ходзёя Ясоэмону.
Всё произошло два года назад, зимой. В море тогда непрерывно бушевали шторма, и моё судно, «Ходзё-мару», погибло, а с ним – и вложенные деньги. Несчастья преследовали нас одно за другим, семья очутилась на грани разорения – словом, дела шли хуже некуда. Как вы знаете, у нас, торгового люда, друзей не бывает – только поставщики и покупатели. Потому помощи ждать было неоткуда, и в тот момент казалось: наше семейное дело вот-вот пойдёт ко дну, будто огромный корабль, затянутый в водоворот. И вот, однажды ночью… о, ту ночь я никогда не забуду! На улице было ненастно, а мы с женой, не обращая внимания на поздний час, сидели в известной вам чайной комнате и разговаривали. Как вдруг на пороге появился человек – не кто иной, как Макао Дзиннай, в обличье дзэнского монаха, с повязанным на голову платком. Я, конечно, испугался – да и разозлился. Но что же я услышал от Дзинная? Оказывается, он пробрался ко мне в дом, думая ограбить, но увидел в комнате огонь, услышал голоса – и, раздвинув фусума и заглянув внутрь, узнал во мне того самого Ходзёя Ясоэмона, который спас его двадцать с лишним лет назад.
И правда, я вспомнил: я тогда был капитаном галеры-фусты, ходившей в Макао. Однажды, когда мы стояли в тамошнем порту, я спрятал у себя японского паренька, совсем юного, у него ещё и борода почти не росла. Мне он рассказал, будто в пьяной драке случайно убил какого-то китайца и потому скрывался от погони. Выходит, теперь он стал прославленным вором по прозванию Макао Дзиннай. Я понял – он говорит правду, и, порадовавшись, что в нашем доме уже все спят, первым делом спросил, что ему угодно.
Дзиннай поведал: мол, желает отплатить мне за добро, совершённое двадцать лет назад, и потому спасёт торговый дом «Ходзёя», чего бы ему это ни стоило. Сколько, мол, мне нужно? Я невольно усмехнулся с горечью: не смешно ли ожидать помощи от вора? Если бы у Макао Дзинная были такие деньги – он бы уж точно не полез ночью в мой дом в надежде поживиться. Однако, когда я назвал сумму, он, лишь слегка покачав головой, ответил небрежно: за одну ночь собрать трудновато, но, если я подожду трое суток, он мне непременно всё доставит. Деньги были и правда большие – целых шесть тысяч связок монет – так что я и сам не зал, можно ли на него рассчитывать. Шансов не больше, чем при игре в кости, заключил я про себя.
В ту ночь Дзиннай не спеша выпил чаю, который заварила для него моя жена, и вновь ушёл в ненастье. На следующий день он обещанных денег не принёс. Не принёс и на второй. На третий же… в тот день шёл снег, стемнело, а новостей по-прежнему не было. Я уже говорил, что не слишком полагался на слово Дзинная, однако работников решил пока не рассчитывать и ждал, что будет дальше, – видимо, в глубине души всё-таки надеясь на лучшее. На третью ночь я сидел перед фонарём в чайной комнате и напряжённо прислушивался, стоило только скрипнуть снегу на улице.
Когда пробили третью стражу, в саду, куда выходила чайная комната, послышался шум, похожий на потасовку. Меня будто молнией пронзило – я сразу подумал про Дзинная. Уж не попался ли он караулу? С этой мыслью я, подхватив фонарь, распахнул высокое окно-сёдзи, ведущее в сад. В глубоком снегу под склонившимся бамбуком боролись два человека – на моих глазах один из них оттолкнул противника, нырнул в тень под деревьями и бросился к ограде. Зашуршал снег, слышно было, как кто-то карабкается по стене – и в следующий миг всё стихло: беглец, похоже, благополучно соскочил с ограды на улицу. Оставшийся не стал его преследовать и, отряхиваясь от снега, молча подошёл ко мне.