Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 44)
Возле бамбуковых зарослей движение само собой остановилось. Втроём они вновь принялись изо всех сил толкать тяжёлую вагонетку. В какой-то момент бамбук сменился обычным густым лесом. Местами опавшие листья так плотно засыпали пути, что ржавые рельсы скрылись из виду; склон всё круче поднимался вверх. Когда они оказались на вершине, оттуда открылся вид на раскинувшуюся за высокими пиками холодную гладь моря. В этот момент Рёхэй вдруг осознал, что дом остался очень далеко.
Они вновь взобрались на вагонетку. Оставляя море справа, та под навесом склонившихся над рельсами веток покатилась вниз. Но Рёхэю было уже не так весело.
– Можно бы уже и назад, – думал он – прекрасно понимая, что назад они не двинутся, пока не доберутся до пункта назначения.
На этот раз вагонетка остановилась недалеко от крытого соломой чайного домика, прилепившегося к срезанному склону горы. Оба рабочих направились внутрь, не спеша пить чай и перекусывать в компании хозяйки, носившей за спиной младенца. Рёхэй, оставшись один, в нетерпении принялся кружить вокруг вагонетки. Снизу она была покрыта засохшими брызгами дорожной грязи.
Через какое-то время рабочие вышли, и один из них, с сигаретой за ухом (которой, впрочем, там уже не было), протянул ожидавшему Рёхэю свёрнутый из газеты кулёк с дешёвыми сластями. Тот без интереса сказал: «Спасибо», – и тут же подумал, что ведёт себя невежливо. Пытаясь загладить вину, он сунул в рот одну из конфет. Та пахла керосином – должно быть, им пропиталась бумага.
Втроём они снова принялись толкать вагонетку вверх по пологому склону. Мысли Рёхэя, однако, были заняты совершенно другим.
За подъёмом последовал спуск, в конце которого их ждал другой чайный домик, похожий на первый. Рабочие вновь вошли внутрь. Рёхэй же, присев на вагонетку, не мог думать ни о чём, кроме возвращения домой. Лучи закатного солнца, освещавшие сливы в цвету, начали тускнеть. «Уже темнеет», – подумал Рёхэй и, не в силах усидеть на месте, попытался как-то отвлечься: попробовал попинать колёса, потом – сдвинуть вагонетку с места, хотя прекрасно понимал, что не сможет сделать этого один.
Наконец вернулись рабочие и принялись выгружать шпалы. Рёхэю они небрежно сказали:
– Тебе, поди, домой пора. Мы-то сегодня здесь заночуем.
– Поздно придёшь – ещё родители заругают.
Рёхэй остолбенел. Начинало смеркаться. В прошлом году, в декабре, он ходил с матерью в деревню Ивамура, но сегодня они одолели раза в три-четыре больше… он вдруг понял, что ему придётся проделать весь этот путь пешком, совсем одному, – и едва не расплакался. Впрочем, слёзы не помогут. Да и времени нет, подумалось Рёхэю. Напряжённо поклонившись молодым рабочим, он пустился бежать вдоль рельсов.
Рёхэй мчался, забыв обо всём. В какой-то момент он почувствовал, что пакетик сластей за пазухой мешает – и выбросил его на обочину. Следом избавился от сандалий-дзори. Через тонкие носки в ступни впивались камешки, но ногам стало гораздо легче. Он взбежал по крутому склону, ощущая, что где-то слева – море. Иногда Рёхэй кривился – к глазам подступали слёзы; но он терпел и только шмыгал носом.
Когда он достиг бамбуковой рощи, яркое зарево заката над горой Хиганэ уже начало понемногу угасать. Ему становилось всё страшнее. Пугало ещё и то, что пейзаж вокруг казался незнакомым – быть может, потому что дорога туда и дорога обратно всегда выглядят по-разному. В конце концов одежда насквозь промокла от пота, и он, ни на секунду не замедляя бега, стащил с плеч курточку-хаори и бросил у дороги.
Пока он добрался до мандариновых плантаций, темнело вовсю. «Только бы живым остаться…» – думал Рёхэй, поскальзываясь, спотыкаясь, но продолжая бежать.
Наконец он разглядел сквозь сумерки, вдалеке, строительную площадку на окраине деревни – и чуть не заплакал. Но всё-таки сдержался – и припустил дальше.
Когда он влетел в деревню, в домах по обеим сторонам улицы уже засветились окна. В ярком электрическом свете Рёхэй и сам видел, как от него идёт пар, – настолько он взмок. У колодца набирали воду женщины, мужчины возвращались с полей; заметив его, запыхавшегося и растрёпанного, они окликали: «Эй, что стряслось?» Но он молча нёсся дальше, мимо ярко освещённых лавок – бакалеи, цирюльни…
Ворвавшись во двор своего дома, он уже не мог больше сдерживаться и расплакался в голос. На крик выскочили отец с матерью. Мать пыталась его обнять, уговаривала, но Рёхэй отмахивался руками и ногами и рыдал ещё сильнее. В темноте у ворот собралось несколько соседок, встревоженных шумом. Все расспрашивали, что стряслось, но он, не в силах ответить, лишь заливался слезами: казалось, сколько ни плачь, а всё мало – таким долгим был путь и таким беспомощным он сам…
В двадцать шесть лет Рёхэй с женой и ребёнком переехал в Токио. Там, в редакции журнала, на втором этаже, он с красной авторучкой в руках занимается корректурой – и лишь порой неизвестно к чему вспоминает тот случай из детства. Неизвестно к чему? Но ему, измученному усталостью, кажется, что перед ним, совсем как тогда, вытянулась узкая, нескончаемо длинная сумеречная дорога через леса и холмы.
Повесть об отплате за добро
Меня зовут Дзиннай. Фамилия… что ж, люди издавна называют меня Макао Дзиннай. Слыхали, верно? Неудивительно. Я тот самый знаменитый вор. Да вы не беспокойтесь – сегодня я пришёл сюда за другим.
Мне говорили, будто среди прочих отцов-миссионеров в Японии вы отличаетесь особенно высокими добродетелями. Коли так, то вам, может, и неприятно, что рядом с вами вор. Но ведь я не одним воровством занимаюсь. Кто служил приказчиком при Лусоне Сукэдзаэмоне[78], удостоившемся даже приглашения во дворец Дзюраку[79]? Дзиннай. А что за поэт, мастер стихов-рэнга, подарил Сэн-но Рикю[80] его любимый сосуд-мидзусаси для чайной церемонии, прозванный «Акагасира» – «Красная голова»? Дзиннай. А как, если уж на то пошло, звали переводчика из Омура, пару лет назад написавшего книгу под названием «Дневник порта Макао»? Снова Дзиннай. А странствующий монах, который спас капитана Мальдонадо в драке на Сандзёгаваре? А торговец чужестранными снадобьями у ворот храма Мёкокудзи в Сакаи? Поинтересуйтесь-ка их именами – и обнаружите, что всё это Дзиннай. Но главное, Дзиннай – добрый христианин, который в прошлом году пожертвовал храму святого Франциска золотой реликварий с ногтем Девы Марии.
Увы, сегодня рассказывать о том недосуг. Прошу лишь поверить: Макао Дзиннай – такой же человек, как любой другой. Идёт? Тогда расскажу вам, насколько смогу коротко, что у меня за дело. Я пришёл просить вас помолиться за усопшего. Нет, он мне не родственник. И нет, кровь его я не проливал. Как его зовут? Зовут его… уж не знаю, можно ли говорить. Прошу вас, помолитесь за упокой души… назовём его Пауло, японец. Не хотите? Конечно, будь я на вашем месте и явись ко мне Макао Дзиннай, я бы тоже так легко не согласился. Попробую растолковать вам, в чём дело. Только обещайте, что ни одной живой душе не расскажете, даже под страхом смерти. Вот у вас крест на груди – сможете сдержать клятву, если вам самому будет грозить распятье? Ох, нет, простите мои слова.
Случилось это года два назад. В поздний, ненастный час я, переодевшись в дзэнского монаха-комусо с закрытым лицом, уже пятую ночь бродил по улицам зимнего Киото – выходил, лишь пробьют первую стражу, и потихоньку, стараясь не привлекать внимания, присматривался к домам. Для чего – не стоит, пожалуй, и говорить. Я тогда собирался на время податься в Малакку, поэтому мне нужно было разжиться деньгами.
Улицы, конечно, давно опустели, лишь в небе мерцали звёзды да неумолчно завывал ветер. Спускаясь по Огава-дори вдоль погружённых в темноту домов, я приметил на углу, у перекрёстка, большой особняк. Там жил известный даже в столице Ходзёя Ясоэмон. Он торговал с заморскими странами и, хотя не мог сравниться с прославленным Суминокура[81], отправлял суда в Сиам и на Лусон и был человеком весьма состоятельным. Я подумал, что судьба не зря привела меня к его жилищу, и, довольный открытием, решил воспользоваться моментом и немного поправить свои дела. Ведь ночь, как я говорил, была ненастная, а час поздний – словом, всё как нельзя лучше подходило для моего ремесла. Спрятав за бочкой для воды плетёную шляпу и посох, я быстро перелез через высокий забор.
Эх, знали бы вы, что болтают обо мне на белом свете! Твердят: мол, Макао Дзиннай владеет искусством ниндзя. Но вы-то человек образованный и вряд ли верите в подобные небылицы. Ниндзюцу я не обучен, и демоны мне не помогают. Всё дело в том, что, когда я жил в Макао, один судовой врач-португалец научил меня разным техническим премудростям. Зная их, несложно вскрыть большой замок или отодвинуть тяжёлую щеколду.
Вскоре я был внутри дома. Однако, прокравшись по тёмному коридору, я к своему удивлению обнаружил, что в столь поздний час в одной из небольших комнат – видимо, чайной – горит огонь и слышны голоса. «Чай в непогоду!» – усмехнулся я и тихонько подкрался поближе. В тот момент я не заботился, что присутствие людей помешает делу, – меня тянуло взглянуть хоть одним глазком, каким изысканным удовольствиям предаётся хозяин столь элегантного дома и его гости.