Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 35)
Тургенев, почти пристыженный, сжал его руку. Что же стало главной находкой сегодня утром – вальдшнеп или Лев Николаевич? На глазах выступили слёзы – такая радость поднялась в сердце.
– И я не такой человек, чтобы врать. Взгляните-ка. Всё как я вам говорил: я выстрелил – и он камнем упал…
Два почтенных писателя переглянулись и одновременно расхохотались.
Странная история
Однажды зимним вечером я шёл по Гиндзе со своим старым приятелем Мураками.
– На днях получил письмо от Тиэко. Передавала тебе привет, – вдруг как будто невзначай заговорил он про свою младшую сестру, которая теперь жила в Сасэбо.
– Надеюсь, Тиэко-сан здорова.
– Да, сейчас всё хорошо. У неё тоже, пока в Токио жила, нервы расшалились – ты помнишь, какая она была.
– Помню. Но чтобы прямо нервы…
– А ты не замечал? По правде говоря, она тогда будто рассудком повредилась. То плачет, то хохочет, а то болтает что-то странное.
– Странное?
Прежде чем ответить, Мураками толкнул стеклянную дверь в кафе. Там он занял столик у окна, я сел напротив.
– Так вот, о странном. Забавно, что я тебе до сих пор не говорил. Тиэко рассказала мне перед отъездом в Сасэбо.
Как ты знаешь, её муж – морской офицер. Во время войны в Европе его корабль, «А.», отправили в Средиземное море. Пока мужа не было, Тиэко переехала ко мне, но ближе к концу войны у неё неожиданно случился нервный срыв. Может, оттого, что письма от мужа вдруг прекратились – а раньше приходили раз в неделю. Он ведь уехал меньше чем через полгода после свадьбы, так что Тиэко буквально жила этими письмами. У меня даже дразнить её не хватало духу, хотя обычно я не церемонюсь.
Тогда всё и случилось. Однажды… да, как раз одиннадцатого февраля, в День основания государства… С самого утра зарядил дождь, было очень холодно, но Тиэко внезапно заявила, что поедет в Камакуру, развеяться – мол, давно не бывала. Там живёт её школьная подруга, которая вышла замуж за одного коммерсанта. Я ещё подумал: очень странно тащиться в Камакуру под дождём, когда в этом нет никакой необходимости. Мы с женой уговаривали Тиэко отложить поездку до следующего дня, но сестра заупрямилась и непременно хотела сделать по-своему. В конце концов она быстро собралась и в сердцах вышла из дому.
Тиэко собиралась заночевать в Камакуре и вернуться только на следующий день – однако вскоре явилась домой, насквозь промокшая и смертельно бледная. На расспросы сказала, что шла пешком, без зонтика, от Центрального вокзала до трамвайной остановки Хорибата. Но почему? Вот тут-то и начинается странная история.
Когда Тиэко пришла на Центральный вокзал… нет, до этого случилось кое-что ещё. В трамвае, куда она села, все места были заняты. Едва взявшись за кожаную петлю на поручне, она заметила: в окне проступил морской пейзаж. Трамвай ехал по улицам Дзинботё, никакого моря там быть, разумеется, не могло, но, тем не менее, за стеклом поверх затуманенных улиц катились волны. В струях дождя даже проступила размытая линия горизонта. …Если вдуматься, то выходит, что в тот момент Тиэко уже была не в себе.
Стоило ей войти в здание Центрального вокзала, как прямо у входа с ней поздоровался носильщик в форменной красной фуражке, спросив:
– Как поживает супруг?
Это, конечно, было странно. Ещё более странно, что саму Тиэко вопрос совершенно не удивил. Она даже ответила:
– Спасибо на добром слове. Только я ничего не знаю, от него в последнее время совсем нет вестей.
– Пойду тогда повидаюсь с вашим супругом, – неожиданно ответил носильщик.
Муж ведь на Средиземном море, разве с ним можно повидаться? Подумав так, Тиэко впервые заметила, что разговор с незнакомцем звучит абсурдно. Но едва она собралась переспросить, как носильщик, коротко поклонившись, скрылся в толпе – и, сколько Тиэко его ни высматривала, больше не показывался. Точнее, не то чтобы «не показывался» – она, к своему удивлению, не могла припомнить его лица, хотя лишь мгновение назад видела его прямо перед собой. Поэтому каждый обладатель красной фуражки казался ей подозрительным.
Дальше Тиэко почудилось, будто тот самый загадочный носильщик где-то рядом и постоянно за ней наблюдает. Тут уж ей стало не до поездки в Камакуру и захотелось поскорее оказаться подальше от вокзала; она, словно во сне, не раскрывая зонта под проливным дождём, бросилась прочь. …Всё это я знаю со слов Тиэко – конечно, виноваты нервы, да к тому же она тогда простудилась. Следующие три дня сестра провела в лихорадке и в бреду шептала разный вздор, как бы разговаривая с мужем: «Дорогой, прости меня» и «Почему ты не возвращаешься?» Но на том проклятие Камакуры не закончилось. Даже полностью выздоровев, Тиэко не могла слышать слово «носильщик»: разом замолкала и до конца дня была не в духе. Как-то был и вовсе смешной случай: она увидела носильщика на вывеске пароходной компании и с полпути вернулась домой.
Через месяц, однако, страхи по большей части утихли. Моя жена рассказывала, как Тиэко со смехом говорила: «А помните, сестрица, в рассказе Идзуми Кёка был носильщик с кошачьим лицом? Я про него читала – вот мне, наверное, и почудилось». Но в марте носильщик напугал её снова, и с тех пор, до самого возвращения мужа, Тиэко ни разу, ни по какой надобности не ходила на вокзал. Оттого и тебя не пришла провожать, когда ты уезжал в Корею.
Дело в том, что в марте из Америки вернулся один сослуживец её мужа, который целых два года не был в Японии. Утром Тиэко отправилась встречать его с поезда. Ты знаешь, мы живём на окраине – там и в разгар дня мало прохожих. На пустынной обочине, как будто забытая, стояла тележка с игрушечными вертушками на палочках. День был пасмурный, ветреный, и потому разноцветные вертушки бешено крутились. Тиэко при виде них почему-то стало не по себе. Миновав тележку, она обернулась: спиной к ней, на корточках сидел мужчина – вроде бы в красной фуражке носильщика. На самом деле это наверняка присел покурить продавец вертушек. Но Тиэко, увидев фуражку, уверилась: если она пойдёт на вокзал, странности продолжатся. Она даже задумалась, не повернуть ли назад.
Впрочем, по пути – и вплоть до встречи с сослуживцем мужа, – к её облегчению, ничего не произошло. Однако потом, на выходе с вокзала, когда она вслед за всей компанией проходила через тускло освещённый турникет, её окликнули сзади.
– Ваш супруг ранен в правую руку, оттого и не пишет, – услышала она. Тиэко тут же обернулась, но не увидела ни носильщика, ни других подозрительных людей – только своих знакомых, ещё одного морского офицера с женой. Разумеется, у них не было причин вдруг говорить подобное; кто произнёс слова, осталось загадкой. Тиэко, похоже, обрадовало уже то, что носильщиков поблизости не наблюдалось. Пройдя через турникет, она вместе с остальными пошла провожать сослуживца мужа до машины – как вдруг снова ясно услышала: «Госпожа, супруг ваш вернётся в следующем месяце». Тиэко опять обернулась – и опять увидела позади не носильщика, а лишь знакомых, с которыми была на вокзале. Впереди, однако, пара носильщиков укладывала багаж в автомобиль – и почему-то один из них со странной усмешкой неожиданно обернулся к ней. Тиэко так сильно побледнела, что это заметили окружающие. Но, стоило ей немного успокоиться, как оказалось: багаж укладывают не два человека, а один – да и он совсем не тот, кто только что ей усмехался. Она попыталась вспомнить, как выглядел второй, – и обнаружила, что не может: сколько ни старалась, ей виделись только красная фуражка и лицо без глаз и носа. …Вот вторая странная история, которую рассказала Тиэко.
Прошло около месяца – помнится, ты тогда как раз уехал в Корею, – и мой зять, муж Тиэко, действительно вернулся. Поразительно, но правдой оказалось и другое: он был ранен в правую руку и не мог писать письма. «Вы, Тиэко, всё время только о муже и думали, вот вам сердце и подсказало!» – подшучивала моя жена. Ещё через полмесяца сестра с мужем отбыли к его новому месту службы, в Сасэбо, но не успели они доехать, как я получил письмо – с третьей по счёту странной историей.
Вот что писала Тиэко: когда они отъезжали от Центрального вокзала, грузивший их вещи носильщик, прощаясь, заглянул в окно уже тронувшегося поезда. Муж Тиэко, увидев это, вдруг изменился в лице и, смущаясь, поведал следующее. Будучи в Марселе, он во время увольнения на берег вместе с другими офицерами отправился в кафе. Там к их столику вдруг подошёл японец в красной фуражке носильщика и, обратившись к нему запросто, спросил, как дела. Неужели по Марселю расхаживает японец-носильщик? Однако зятя это почему-то не смутило, и он рассказал незнакомцу и про ранение в правую руку, и про скорое возвращение на родину. Тем временем один из товарищей, выпив лишку, уронил бокал коньяка. Зять отвлёкся, а когда повернулся обратно, загадочный японец пропал. Откуда же он взялся? Зять вроде бы видел его ясно, но взаправду это или привиделось, понять не мог. Притом никто другой из офицеров, кажется, и вовсе не заметил носильщика в красной фуражке. В конце концов зять решил никому про этот случай не рассказывать.
И вот, вернувшись в Японию, он услышал, что Тиэко дважды сталкивалась с загадочным носильщиком. Быть может, тем самым, кого её муж видел в Марселе?.. Всё это слишком походило на небылицы о призраках, и к тому же зять опасался, что над ним будут смеяться: мол, все мысли о жене, даже во время почётной военной миссии, – поэтому продолжал обо всём молчать. Но при встрече с носильщиком на Центральном вокзале понял: это тот же человек, что и в марсельском кафе; облик совпадал вплоть до последнего волоска на бровях. Рассказав обо всём Тиэко, зять какое-то время молчал, пока наконец, не произнёс с тревогой, понизив голос: «И знаешь, что ещё странно? Я сказал, что облик совпадает до волоска, но не могу вспомнить его лицо. Помню лишь, как, увидев его в окне, подумал: да это же он!»