Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 34)

– Попали? – громко спросил Толстой, подходя к ним.

– Полагаю, да. Он камнем упал.

Дети с собакой уже обступили Тургенева.

– Подите, поищите, – велел им Толстой.

Те, пустив вперёд Дору, принялись искать добычу. Безуспешно: вальдшнепа нигде не было. Дора то металась, как безумная, то замирала в траве и недовольно скулила.

В конце концов на помощь детям пришли сами писатели. Но вальдшнеп исчез бесследно: им не попалось ни пёрышка.

– Нет нигде, – минут через двадцать сказал Толстой, остановившись среди тёмных деревьев.

– Как так? Я видел, он камнем упал… – ответил Тургенев, продолжая искать в траве.

– Быть может, вы в крыло попали. Тогда он мог упасть, да убежать потом.

– Да нет же, не в крыло. Я его точно убил.

Толстой с сомнением нахмурил густые брови:

– Собака бы нашла. Дора подстреленную дичь никогда не пропускает.

– Что ж я могу поделать, коли знаю точно: убил! – Тургенев, всё ещё державший ружьё, раздражённо махнул рукой. – И ребёнок способен понять, убита птица или нет. Я своими глазами видел.

Толстой насмешливо уставился на собеседника:

– А отчего ж собака не чует?

– Про собаку я ничего не знаю. Говорю, как видел. Птица камнем упала вниз! – невольно вскричал Тургенев, заметив в глазах Толстого недоверие. – Il est tombé comme pierre, je t’assure![52]

– Тогда Дора нашла бы его непременно.

К счастью, в этот момент, будто невзначай, вмешалась Софья Андреевна: улыбнувшись двум немолодым писателям, она сказала, что с утра опять пошлёт детей искать, а сегодня лучше бы вернуться в усадьбу. Тургенев сразу согласился:

– Конечно, так и сделаем. Завтра мы непременно всё узнаем.

– Да уж, завтра непременно узнаем, – язвительно бросил очевидно недовольный Толстой и, вдруг повернувшись к гостю спиной, быстро зашагал прочь.

Минуло одиннадцать вечера, когда Тургенев удалился к себе в спальню. Оставшись в одиночестве, он тяжело опустился на стул и с рассеянным видом огляделся вокруг.

Комната, которую ему отвели, обычно служила Толстому кабинетом. Большие книжные шкафы, мраморный бюст в нише, три-четыре портрета по стенам, голова оленя – обстановка, освещённая сейчас пламенем свечи, была подчёркнуто аскетичной, лишённой ярких красок. Тем не менее, находиться здесь было до странности приятно, – возможно, лишь потому, что Тургенев наконец остался наедине с собой.

До этого он провёл вечер в беседах за круглым столом, где собрались все домочадцы. Тургенев смеялся и разговаривал – так живо, как только мог. Толстой сидел с мрачным видом и почти не открывал рта – что одновременно и раздражало гостя, и вызывало неловкость. Нарочно делая вид, что не замечает молчания хозяина, он будто ещё больше, чем обычно, старался расположить к себе семью.

Остальные охотно смеялись его легкомысленным шуткам – особенно покатывались со смеху, когда он показывал детям, как кричит слон в гамбургском зоопарке, или изображал парижского гарсона. Однако, чем веселее было в гостиной, тем тяжелее и неприятнее становилось на сердце у Тургенева.

– А вы знаете, что недавно появился новый автор, весьма многообещающий? – с намеренно непринуждённым видом вдруг повернулся он к Толстому, когда речь зашла о французской литературе: поддерживать неестественное оживление было уже невмоготу.

– Не знаю. Как его зовут?

– Де Мопассан. Ги де Мопассан. По крайней мере, он самобытен и обладает проницательным взглядом. У меня в дорожной сумке сейчас лежит его роман под названием «Заведение Телье». Прочтите, если будет время.

– Де Мопассан? – Толстой с сомнением глянул на Тургенева, но так и не сказал, станет ли читать книгу. Тургенев вспомнил, как в детстве его изводили старшие дети, – и в груди заныло то же самое ощущение собственной никчёмности.

– Если уж говорить о подающих надежды писателях, то нам недавно довелось познакомиться с большим оригиналом, – поспешила сменить тему Софья Андреевна, видя смущение гостя.

Как выяснилось, около месяца назад, вечером к ним явился бедновато одетый молодой человек, который непременно хотел видеть хозяина. Его пригласили войти, и он, представ перед Львом Николаевичем, сразу заявил: «Прежде всего мне угодно рюмку водки и хвост селёдки».[53] Поразило всех не только его поведение, но и то, что чудак этот оказался молодым писателем, уже завоевавшим некоторую известность.

– Это был Гаршин.

Услышав имя, Тургенев вновь попытался вовлечь Толстого в беседу. Помимо того, что холодность хозяина всё труднее было переносить, – он ранее знакомил Толстого с произведениями Гаршина и хотел теперь услышать его мнение.

– Гаршин? Он неплохо пишет. Не знаю, читали ли вы его после того раза…

– Да, неплохо, – односложно, с равнодушным видом отвечал Толстой.

…Тургенев поднялся и, покачивая седой головой, принялся бесшумно мерить шагами кабинет. На маленьком столике горела свеча, и в её свете тень его то удлинялась, то укорачивалась, причудливым образом меняя очертания. Он продолжал расхаживать, заложив руки за спину и не отрывая задумчивого взгляда от дощатого пола.

В памяти одно за другим всплывали яркие воспоминания о том времени более двадцати лет назад, когда он близко дружил с Толстым. О Толстом-офицере, который, прокутив всю ночь, приезжал выспаться нему в петербургскую квартиру, и который в гостиной у Некрасова как-то обрушился на Жорж Санд, позабыв обо всём на свете и не сводя с Тургенева надменного взгляда; о Толстом периода «Двух гусар», с которым они на прогулке в Спасском останавливались среди деревьев, чтобы полюбоваться красотой летних облаков, и обменяться восхищёнными возгласами… И о том, как в свою последнюю встречу в доме Фета они, сжав кулаки, бросали друг другу в лицо самые ужасные оскорбления… Все эти воспоминания сходились в одном: Толстой, большой упрямец, никак не желал верить в чужую искренность – и постоянно подозревал в окружающих фальшь. И отнюдь не только тогда, когда чужие поступки расходились с его собственными: например, он не прощал другим разврат – как прощал себе. Даже в то, что другой человек так же чувствует красоту летних облаков, он не готов был поверить. Вот и Жорж Санд Толстой ненавидел, сомневаясь в её чистосердечии. А в тот раз, когда рассорился с Тургеневым… да что там, прямо сейчас – он вновь подозревает, будто Тургенев лжёт, что убил вальдшнепа…

Иван Сергеевич глубоко вздохнул и вдруг задержался перед нишей, где в неверных отблесках далеко стоявшей свечи виднелся бюст. Он изображал Николая Толстого, старшего брата Льва Николаевича. Тургенев близко с ним дружил; то был человек очень сердечный. Подумать только – Николая нет на свете уже больше двадцати лет. Ах, если бы Лев Николаевич хоть вполовину так заботился о чувствах окружающих, как его брат! Не замечая течения весенней ночи, Тургенев долго-долго стоял перед полутёмной нишей и печально глядел на бюст покойного друга.

На следующее утро, довольно рано, гость поднялся на второй этаж, в зал, служивший столовой. По стенам здесь висели портреты предков, под одним из которых у стола сидел Толстой, просматривая свежую почту. Больше никого, включая детей, в комнате не было.

Пожилые писатели приветствовали друг друга.

Тургенев внимательно посмотрел на хозяина дома, пытаясь понять, в каком тот расположении духа: если в хорошем, то сам он готов был немедленно помириться. Но Толстой, хмуро обронив пару слов, вновь замолчал и вернулся к своей корреспонденции. Делать было нечего: Тургенев уселся на ближайший стул и так же молча погрузился в чтение лежавшей на столе газеты.

Какое-то время в столовой царила тягостная тишина, нарушаемая только шипением самовара.

– Хорошо спали ночью? – вдруг обратился к Тургеневу Толстой, покончив с письмами и словно о чём-то вспомнив.

– Хорошо.

Тургенев опустил газету, ожидая, что собеседник продолжит разговор. Но тот налил в стакан с серебряным подстаканником чаю и не произнёс более ни слова.

Подобные обмены репликами повторились раз или два; угрюмое, как и накануне вечером, лицо Толстого постепенно нагоняло тоску – тем более, сегодня утром вокруг не было других людей, которые могли бы составить приятный контраст. Хоть бы уж явилась Софья Андреевна, думал Тургенев, всё больше раздражаясь. Но она отчего-то не спешила.

Прошло ещё пять минут, потом десять… Тургенев, не в силах более терпеть, отбросил газету и на неверных ногах поднялся со стула.

Вдруг снаружи донеслись громкие голоса и топот, будто по лестнице бежали наперегонки – мгновением позже в резко распахнувшуюся дверь ворвалось несколько гомонящих наперебой детей.

– Папенька! Нашли! – Опередивший всех Илья гордо размахивал чем-то, что держал в руке.

– Я первая увидела! – не желала уступать брату очень похожая на мать Татьяна.

Наконец старший, Сергей, пояснил:

– Должно быть, зацепился за ветку, когда падал. На осине повис.

Толстой, опешив, переводил взгляд с одного ребёнка на другого – но, когда наконец понял, что обнаружился вчерашний вальдшнеп, на заросшем густой бородой лице засияла улыбка.

– Нашли? За ветку зацепился? Тогда, конечно, собака его заметить не могла.

Не поднимаясь со стула, он протянул крепкую руку Тургеневу, которого окружили дети.

– Иван Сергеевич, теперь я могу спать спокойно! Не такой я человек, чтобы врать. Если бы птица упала на землю, Дора бы её не проглядела.