Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 37)
Но убивать как трус я не хотел – и потому, развязав его, сказал, что мы будем биться на мечах. Вот отчего верёвка лежала у корней криптомерии. Он, с искажённым от ярости лицом, схватился за меч – и, ничего больше не слушая, бросился на меня. Чем кончился наш бой, вы знаете. На двадцать третьем ударе я поразил его в грудь. На двадцать третьем – прошу это заметить! Отдаю ему должное – никому ещё не удавалось продержаться против меня на двадцать с лишним ударов.
Когда он упал, я, опустив окровавленный меч, оглянулся на женщину. И что вы думаете? Её не было! Я метался среди криптомерий, пытаясь понять, куда она сбежала. Но на земле, покрытой сухими листьями бамбука, не осталось никаких следов. И, сколько я ни прислушивался, кроме предсмертных хрипов, вырывавшихся из горла мужчины, до меня не донеслось ни звука.
Быть может, она скрылась в чаще, едва мы начали поединок, и бросилась за помощью? Тут я понял, что сильно рискую, оставаясь там, и, схватив чужие меч и лук, вернулся из чащи на тропу. Лошадь женщины продолжала мирно щипать траву. Что было после… рассказывать об этом – только время впустую тратить. Скажу лишь: от меча я, перед тем как вернуться в столицу, избавился. …Вот вам признание – больше мне сказать нечего. Прошу, обойдитесь со мной без снисхождения – всё равно голове моей рано или поздно суждено торчать на столбе.
Закончив меня терзать, человек в тёмно-синей одежде обернулся к моему мужу и издевательски расхохотался. О, мой муж – какое унижение он, должно быть, испытывал! Но, как он ни пытался высвободиться, верёвка лишь крепче впивалась в его тело. Забыв обо всём, я стрелой бросилась к нему. Точнее, попыталась броситься. Разбойник мгновенно отшвырнул меня пинком. И вот, в этот момент… Я увидела, как у мужа загорелись глаза. Не могу описать его взгляд – стоит вспомнить, и меня начинает бить дрожь. Муж не мог произнести ни слова, но глаза сказали всё. То был не гнев, не печаль – холодное презрение ко мне. От него стало больнее, чем от пинка разбойника, – настолько, что я, невольно вскрикнув, лишилась чувств.
Когда я очнулась, негодяй в синем уже исчез. Остался только мой муж, по-прежнему привязанный к корням криптомерии. Я, приподнявшись на сухих листьях, посмотрела ему в лицо. Его выражение не изменилось. На нём по-прежнему читались ненависть и ледяное презрение. Что творилось тогда со мной – не знаю, как и сказать… Стыд, горе, обида? Встав на ноги, я неверными шагами подошла к мужу.
– Супруг мой, раз случилось то, что случилось, нам нельзя больше жить вместе. Я готова к смерти. Но только… только и ты должен умереть. Ты видел мой позор. Я не могу оставить тебя в живых, – вот что я сказала ему, собрав последние силы. Муж, однако, продолжал глядеть на меня столь же презрительно. Сердце у меня в груди готово было разорваться – но я, стараясь не выказывать своих чувств, принялась искать меч. Должно быть, его унёс разбойник: ни меча, ни лука со стрелами нигде не было. Зато, по счастью, под ноги мне попался кинжал. Я, замахнувшись им, вновь обратилась к мужу:
– Прошу, позволь мне лишить тебя жизни. Я немедленно последую за тобой.
Услышав это, муж пошевелил губами. Не раздалось ни звука – ведь рот у него был забит сухими листьями. Но я, видя движение, сразу его поняла. Муж, полный презрения ко мне, промолвил одно слово: «Убей!» И я, будто во сне, глубоко вонзила кинжал в его грудь под голубой тканью.
Кажется, в тот момент я опять лишилась чувств. Когда я наконец пришла в себя и огляделась, муж мой, по-прежнему привязанный к корням дерева, был мёртв. Луч предзакатного солнца, пробившись сквозь заросли бамбука и редкие криптомерии, упал на обескровленное лицо. Глотая слёзы, я освободила тело мужа от верёвки. Потом же… Что случилось со мной потом? О, я не в силах говорить об этом. Мне недостало мужества, чтобы умереть. Я пыталась всадить себе в горло кинжал, пыталась утопиться в пруду у подножья горы – ничего не вышло. Гордиться мне нечем.
Овладев моей женой, разбойник уселся рядом с ней на землю и принялся её утешать. Я, конечно, не мог сказать ни слова, не мог и пошевелиться, привязанный к корням криптомерии. Взглядом я пытался подать знак жене, сказать ей: не верь этому человеку – всё, что он говорит, ложь. Она же сидела на сухих бамбуковых листьях понурившись, не отрывая взгляда от собственных коленей. Я корчился от ревности: неужели она и правда заслушалась речами разбойника? Тот умело нанизывал слова, убеждая её: мол, раз ты теперь обесчещена, муж твой более не захочет с тобой знаться. Оставь его, стань моей супругой! Ты, мол, мне сразу понравилась, оттого я так и поступил… Всё это негодяй имел наглость внушать моей жене!
Когда он умолк, она, будто зачарованная его словами, подняла голову. Никогда ещё я не видел её такой прекрасной. И что же сказала моя красавица-жена разбойнику, пока я, связанный, лежал от них в двух шагах? Даже сейчас, когда мой дух скитается в ожидании следующего воплощения, я сгораю от гнева, стоит мне вспомнить её ответ. «Тогда веди меня, куда пожелаешь», – вот что произнесла она, слово в слово.
Но и это ещё не всё. Будь это всё, я не мучился бы так сейчас, пребывая во мраке. Итак, жена моя, взяв разбойника за руку, словно во сне, двинулась за ним прочь из чащи – и вдруг, побледнев, остановилась и указала на связанного меня.
– Убей его. Я не смогу быть с тобой, пока он жив! – закричала она, как безумная, повторяя снова и снова: – Убей его!
Память об этом, словно буря, готова повергнуть меня в самую пучину тьмы. Слетали ли хоть раз столь чудовищные призывы с человеческих уст? Касались ли хоть раз такие омерзительные речи человеческого слуха? Случалось ли…
– Убей! – кричала жена, вцепившись в его руку. Тот стоял, глядя на неё и не говоря ни да, ни нет, – и вдруг отшвырнул её ногой, так что она упала наземь.
– Как поступить с ней? Убить или оставить в живых? Просто кивни. Убить? – Только за эти слова я готов простить ему всё.
Пока я колебался, жена, выкрикнув что-то невнятное, вскочила и бросилась вглубь чащи. Разбойник мгновенно кинулся вдогонку, но, похоже, не успел коснуться и полы её одежды. Я лишь наблюдал за происходящим, не веря своим глазам.
После того как жена сбежала, разбойник взял мой меч и лук со стрелами, перерезал в одном месте связывавшую меня верёвку и, пробормотав: «Пора и мне…» – тоже скрылся в чаще. Наступила тишина. Впрочем, нет – откуда-то вроде доносились рыдания. Освобождаясь от пут, я всё время напрягал слух. Но, может, то были мои собственные рыдания?
Наконец я, измученный, поднялся на ноги у корней криптомерии. Передо мной на земле блеснул кинжал, обронённый женой. Я поднял его и одним движением вонзил себе в грудь. К горлу подступил какой-то ком, но боли я не чувствовал. Только в груди похолодело, и вокруг сгустилась тишина. О, до чего же стало тихо! Даже птицы умолкли в лесу на дальнем склоне горы. Только солнце сияло в верхушках бамбука и криптомерий – но постепенно стало тускнеть и оно, и деревья погрузились во мрак. Я упал на землю и остался лежать, окутанный непроницаемой тишиной.
Вдруг в этом безмолвии послышались шаги – кто-то украдкой подходил ко мне. Я попытался разглядеть, кто это, но видел перед собой лишь сплошную мглу. Кто-то… кто-то незримой рукой вытащил кинжал у меня из груди. Рот мгновенно наполнился кровью, и я погрузился во тьму между мирами…
Генерал
Было двадцать шестое декабря 1904 года. Рассветало. Отряд «Белые повязки» N-ского полка N-ской дивизии вышел от подножья 93-й высоты, с северной стороны, чтобы захватить резервную батарею у горы Суншушань.
Дорога проходила в тени горы, поэтому отряд сегодня построился особым образом: по четыре в ряд. Зрелище было невесёлое: солдаты с винтовками, тихо ступающие по земле, и белые повязки, выделяющиеся в рассветных сумерках. Командир отряда, капитан М., молчаливый и бледный, и правда был не похож на себя с тех пор, как возглавил подразделение. Солдаты, однако, выглядели на удивление бодро: заслуга отчасти японского боевого духа, а отчасти – японского сакэ.
Через некоторое время отряд вышел из-за скалистого склона в продуваемую ветрами речную долину.
– Глянь-ка назад! – обратился ефрейтор Тагути, бывший торговец бумагой, к ефрейтору Хорио, бывшему плотнику, служившему с ним в одной роте. – Все нам салютуют.
Хорио обернулся. Действительно, на темневшем поодаль холме, на фоне алого неба виднелись фигуры: командир полка и несколько офицеров прощались с идущими на смерть подчинёнными.
– Каково, а? Важные мы птицы, да? В «Белые повязки» попасть – большая честь!
– Какая ещё честь? – Хорио, поморщившись, подтянул повыше висевшую на плече винтовку. – Мы ведь умирать идём. Они, видно, думают, что [мы на их салюты купимся[55]]. Дёшево, получается, нас ценят?