Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 39)

– Ты зачем убегал, если вы не шпионы?

– Как тут не бежать… Шли-шли – вдруг японские солдаты… – не задумываясь, ответил второй китаец – с землистым, будто у опиумного наркомана, цветом лица.

– Но вы пришли по дороге, за которую вот-вот начнутся бои. Порядочный человек без дела в пекло не полезет… – Адъютант, говоривший по-китайски, бросил на него неприязненный взгляд.

– Так у нас было дело. Как я говорил, мы шли в Синьминьтунь, чтобы поменять бумажные деньги. Посмотрите, вот они. – Бородач спокойно оглядел собравшихся. Офицер фыркнул: втайне он был рад видеть, как поморщился адъютант.

– Деньги поменять? С риском для жизни? – кисло усмехнулся тот.

– Ладно, давайте их разденем.

Едва переводчик перевёл слова офицера, как пленники всё с той же покорностью быстро принялись раздеваться.

– На тебе ещё харамаки? Ну-ка, показывай.

Переводчик взял харамаки – повязку на поясницу – в руки, и белый хлопок, ещё хранивший тепло человеческого тела, показался ему нечистым. Внутри харамаки обнаружилась связка толстых иголок длиной сантиметров по десять. Штабной офицер несколько раз тщательно осмотрел их, поднеся к окну, – но ничего необычного, кроме узора из цветов сливы на плоской головке, так и не обнаружилось.

– Это что?

– Я иглоукалыванием занимаюсь, – спокойно, без запинки, сообщил бородач на вопрос офицера.

– Обувь тоже снимите.

Китайцы наблюдали за досмотром без всякого выражения, не пытаясь прикрыть наготу. Впрочем, ничего подозрительного не нашлось, хотя офицеры осмотрели и штаны, и куртки, и обувь, и носки. Оставалось разве что оторвать подошвы башмаков и посмотреть, что там внутри, подумал адъютант и уже собирался сказать об этом штабному офицеру.

В этот момент из соседней комнаты неожиданно вышел командующий в сопровождении офицеров из штаба армии и командира бригады. Генерал только что приехал, чтобы провести совещание со штабными и адъютантом.

– Русские шпионы? – спросил он, остановившись прямо перед китайцами и внимательно рассматривая их обнажённые тела. Про этот знаменитый взгляд один американец впоследствии сказал, что в нём было нечто маниакальное. Сейчас во взгляде генерала зажёгся особенно зловещий огонёк.

Офицер коротко доложил о произошедшем – тот лишь рассеянно кивал, будто о чём-то задумавшись.

– Осталось только побить их, чтобы признались… – Не успел офицер договорить, как генерал, державший в руках карту, указал на пол, где стояли башмаки пленников.

– Вскройте обувь и посмотрите внутри.

У башмаков немедленно оторвали подошвы. По полу рассыпались зашитые туда бумаги – четыре-пять карт и секретные документы. Лица китайцев, которые наблюдали за происходящим, побелели, – но они не проронили ни слова, упрямо глядя в пол.

– Я был прав, – бросил генерал, обернувшись к комбригу с улыбкой превосходства. – Смотри-ка, что удумали, – башмаки! Пусть одеваются. Такого я ещё не видел.

– Ваше превосходительство поражают своей проницательностью, – любезно улыбнулся адъютант, передавая вещественные доказательства комбригу. Он как будто забыл, что сам подумал о башмаках ещё до того, как о них сказал генерал.

– Ну, раздеть их уже раздели – значит, оставалось только проверить обувь. – Генерал по-прежнему был в хорошем настроении. – Я сразу приметил их башмаки.

– Негодный здесь народ. Когда мы пришли, они сразу подняли японское знамя, а в домах у всех русские флаги припрятаны. – Комбриг отчего-то тоже был в прекрасном расположении духа.

– Значит, сплошные предатели да лазутчики.

– Так и есть. И ничего с ними не сделаешь, хоть кол на голове теши.

На протяжении этого разговора офицер вместе с переводчиком продолжали допрос. Вдруг офицер с недовольным видом повернулся к ефрейтору Тагути и бросил:

– Эй, пехота! Ты этих шпионов поймал, ты их и кончай.

Двадцать минут спустя китайцы, связанные вместе за косы, сидели под засохшей ивой у дороги на южной окраине деревни.

Ефрейтор Тагути, примкнув к винтовке штык, первым делом развязал пленников. Держа оружие наизготовку, он встал позади того, что был помладше. Тут ему показалось: прежде чем заколоть пленника, надо предупредить его, что пришла смерть.

– Нии… – начал он по-китайски, но понял, что не знает, как будет «убить». – Нии, я убью тебя!

Китайцы одновременно, будто сговорившись, посмотрели на него, но не выказали никакого удивления, лишь принялись низко кланяться в разные стороны. Прощаются с родной землёй, заключил Тагути.

Покончив с поклонами, они со спокойной решимостью выпрямились. Тагути поднял винтовку. Пленники выглядели такими смирёнными, что он всё не мог решиться их заколоть.

– Нии, я тебя убью! – снова крикнул он. На дороге заклубилась пыль – приближался всадник.

– Пехота! – высокомерно окликнул Тагути подъехавший – как оказалось, старший сержант. Увидев двух китайцев, он пустил лошадь шагом. – Это что, русские шпионы? Русские, да? Оставь мне одного – я ему башку срублю.

– Пожалуйста, обоих уступаю, – криво усмехнулся Тагути.

– Правда? Вот спасибо.

Кавалерист легко спешился. Подойдя к китайцам сзади, он вытащил висевший на поясе меч. В этот момент со стороны деревни вновь послышался бодрый стук копыт; на сей раз это были трое офицеров. Не обращая на них внимания, сержант уже было замахнулся, но ударить не успел: неторопливо ехавшая группа поравнялась с пленниками. Генерал! И сержант, и Тагути, не спуская глаз с сидящего верхом командующего, одновременно отдали честь.

– А, русские шпионы. – В глазах генерала на мгновение вновь мелькнул тот же маниакальный огонёк. – Руби его! Руби!

Сержант, повинуясь приказу, взмахнул мечом и одним ударом отсёк голову молодому китайцу. Голова, подпрыгнув, упала к корням высохшей ивы. По жёлтой земле растеклась большая лужа крови.

– Отлично. Хорошая работа. – Генерал с довольным видом кивнул и тронулся с места.

Кавалерист проводил его взглядом и с окровавленным мечом встал позади второго китайца. Он, похоже, был доволен ещё больше, чем генерал.

– Если бы […], я бы и сам их убил, – подумал Тагути, усаживаясь на землю возле сухой ивы. Сержант вновь поднял меч. Бородатый китаец молча вытянул шею, не поведя и бровью.

…

Подполковник Ходзуми, один из спутников генерала, сидя в седле, смотрел на холодную весеннюю равнину, проплывающую перед глазами. Впрочем, на самом деле он не видел ни облетевшего леса вдалеке, ни упавшей каменной стелы на обочине. В голове у него неотвязно крутились слова Стендаля, которого он любил прежде: «Когда я вижу человека, увешанного орденами, я невольно думаю о том, сколько [жестокостей] ему пришлось совершить, чтобы их заслужить».

Тут подполковник заметил, что его лошадь сильно отстала от генеральской. Слегка вздрогнув, он пришпорил её. Аксельбанты заиграли золотом в бледных лучах солнца, пробившихся сквозь тучи.

Четвёртого мая 1905 года, после обеда, когда закончится поминальная служба по погибшим, в расположении командования N-ской армии в Ацзинюбао решили устроить театральное представление. Обстановка была самая простая: на площадке для спектаклей под открытым небом, какие часто имеются в китайских деревнях, соорудили импровизированную сцену и натянули навес. Тем не менее, зрители собрались задолго до начала, назначенного на час дня. Это были солдаты в грязной форме цвета хаки, со штыками у пояса, и выглядели они столь непритязательно, что слово «зрители» казалось насмешкой, – но оттого ещё трогательнее казались искренние улыбки, которыми сияли их лица.

Позади, на возвышении, расставили стулья для более почтенной публики – генерала, офицеров командования, штабных, а также иностранных военных атташе. Эти места выглядели куда наряднее «партера» с простыми солдатами – тут тебе и офицерские погоны, и аксельбанты адъютантов. Эффект усиливали иностранные гости – даже те из них, кто по общему мнению был полным болваном, сейчас блистали великолепием.

Генерал и сегодня был в приподнятом настроении. Он о чём-то беседовал с адъютантом, время от времени поглядывая в программку, и глаза у него лучились благожелательной улыбкой.

Наконец время пришло. Из-за мастерски сооружённого занавеса с изображением цветов сакуры и восходящего солнца раздались глухие удары деревянных колотушек, возвещающиеся о начале представления, – и занавес вдруг раскрылся, раздвинутый рукой распорядителя-подпоручика.

Декорации изображали японский интерьер. Судя по сложенным в углу мешкам, это была лавка, где торгуют рисом. Хозяин – мужчина в переднике – хлопнул в ладоши, крикнув: «О-Набэ, О-Набэ!» – и на зов явилась служанка, ростом выше него самого, с волосами, на старинный манер собранными в пышный узел на затылке. Сюжет пьесы, полный неожиданных поворотов, пустился вскачь.

Каждая новая шутка вызывала у публики в «партере» взрывы смеха. Впрочем, смеялось и большинство сидевших позади офицеров. В ответ со сцены сыпались всё новые и новые шутки – будто артисты и зрители соревновались, кто кого. Кульминацией стал поединок сумо между хозяином в одной набедренной повязке и служанкой в красном исподнем.

Смех среди публики усилился. Какой-то капитан из службы снабжения едва не разразился аплодисментами. В этот момент всё и случилось: заглушая смех, прозвучал сердитый окрик, резкий, будто удар хлыста:

– Это что за мерзость? Занавес! Закройте занавес!