Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 40)

Голос принадлежал генералу. Тот, положив обе руки, обтянутые перчатками, на массивную рукоять меча, устремил свирепый взгляд на сцену.

Подпоручик, повинуясь приказу, поспешно задёрнул занавес перед ошеломлённой аудиторией. В «партере» притихли, если не считать немногих приглушённых голосов.

Иностранным атташе, а с ними и подполковнику Ходзуми, стало жаль солдат. Разумеется, сам подполковник шуткам со сцены даже не улыбнулся, – но он видел, как увлечены были нижние чины, и сочувствовал им. Но как же иностранные офицеры, можно ли им показывать борьбу сумо в голом виде? Впрочем, он несколько лет учился в Европе и слишком хорошо знал тамошнюю жизнь, чтобы всерьёз об этом беспокоиться.

– Что случилось? – удивлённо спросил французский атташе, и Ходзуми обернулся к нему.

– Генерал приказал прекратить.

– Но почему?

– Представление непристойное, а генерал не любит непристойностей.

За занавесом вновь послышался звук колотушек. Притихшие было солдаты, услышав их, оживились, там и сям раздались аплодисменты. Ходзуми вздохнул с облегчением и принялся смотреть по сторонам. На протяжении нескольких минут окружавшие его офицеры лишь нерешительно поглядывали на сцену – однако один человек, по-прежнему положив руки на рукоять меча, продолжал внимательно наблюдать за происходящим с того момента, как открылся занавес.

Эта часть представления, в отличие от предыдущей, представляла собой сентиментальную старинную пьесу. Декорация состояла из одной только ширмы и зажжённого бумажного фонаря. Девушка со скуластым лицом и горожанин с толстой, как у быка, шеей, пили сакэ. «Молодой господин!» – серебристым голоском иногда обращалась героиня к герою, и подполковник Ходзуми, перестав видеть происходящее на сцене, погрузился в собственные воспоминания. Вот мальчик лет двенадцати-тринадцати опёрся о перила балкона в театре Рюсэйдза, сцена украшена ветвями цветущей сакуры, декорации изображают освещённую городскую улицу. Бандо Вако – его ещё называли «Дансю за полушку»[57] – в роли Фува Бандзаэмона крутит в руках соломенную шляпу-амигаса. Мальчик смотрит на сцену, затаив дыхание. Да, было время…

– Прекратить! Почему нет занавеса? Занавес! Занавес! – В грёзы Ходзуми ворвался голос генерала, и подполковник вновь сфокусировал взгляд на представлении. Смущённый подпоручик уже бежал закрывать занавес. Ходзуми успел увидеть, что на ширме висят мужской и женский пояса-оби.

Он кисло усмехнулся, подумав: «Распорядитель совсем ничего не соображает. Если уж генералу не понравилось, что мужчина с женщиной дерутся, то постельные сцены он точно не позволит». Ходзуми перевёл взгляд туда, откуда раздался гневный выкрик: генерал, чьё настроение ничуть не улучшилось, о чём-то расспрашивал организовавшего представление интенданта.

В этот момент до слуха подполковника донёсся разговор между иностранными офицерами. Злой на язык американец говорил французу:

– Тяжело генералу приходится: и армией командуй, и пьесы успевай цензурировать…

Третий акт начался только минут через десять. На этот раз никто из солдат не стал аплодировать после колотушек.

«Жалко их. Будто под надзором смотрят спектакль», – сочувственно подумал про себя Ходзуми, окидывая взглядом безмолвную толпу цвета хаки. Теперь на фоне чёрного задника на сцене стояли две-три ивы – настоящие деревца, где-то срубленные. Мужчина с пышными бакенбардами, похожий на полицейского инспектора, отчитывал молодого подчинённого. Подполковник Ходзуми с сомнением посмотрел в программку – там значилось: «Арест Симидзу Садакити, вооружённого грабителя, в Окавабата».

Когда инспектор ушёл, молодой полицейский картинно поднял глаза к небу и разразился длинным пафосным монологом, суть которого заключалась в том, что ему никак не удаётся поймать вооружённого преступника, которого он так долго преследует. Потом он вроде бы увидел тень человека и, решив спрятаться в реке Окава, чтобы его не заметили, уполз головой вперёд за чёрный задник. Это совершенно не походило на прыжок в воду – скорее на то, как человек забирается под москитный полог.

Какое-то время никого не было видно. Слышался только звук большого барабана, призванный изображать шум волн. Наконец сбоку вышел слепой и направился через сцену, постукивая перед собой тростью. Но из-за чёрного задника выскочил тот самый полицейский.

– Симидзу Садакити, вооружённый грабитель, ты арестован! – закричал он, бросаясь к слепцу. Тот приготовился защищаться – и тут же раскрыл глаза. «Жаль только, маловаты» – по-детски подумал подполковник и усмехнулся про себя.

На сцене завязалась схватка. У вооружённого грабителя – как и полагалось – обнаружилось огнестрельное оружие. Выстрел, ещё один – он выпустил три пули, но храбрый полицейский набросил на фальшивого слепого верёвку. Солдаты загудели, но ни одного внятного возгласа разобрать было нельзя.

Подполковник бросил взгляд на генерала: тот внимательно, не отрываясь, смотрел на сцену. На сей раз выражение лица у него было куда мягче.

На сцену выскочили начальник полиции с подкреплением – но молодой полицейский уже лежал, сражённый пулей преступника. Начальник сразу принялся хлопотать вокруг него, в то время как второй полицейский быстро поймал конец верёвки, которой был связан мнимый слепой. За этим последовала традиционная для старинных пьес сентиментальная сцена между начальником и раненым: начальник, будто какой-то знаменитый судья из прошлого, спрашивал, не желает ли его подопечный что-нибудь сказать напоследок. Тот отвечал, что у него на родине осталась мать. «Не тревожься о матери! – воскликнул начальник. – Не жалеешь ли ты сейчас, перед смертью, о чём-нибудь?» Но полицейский ответил, что жалеть ему не о чем и он доволен уже тем, что схватил грабителя.

В этот момент из аудитории вновь раздался голос генерала. Теперь в его словах не было недовольства – напротив, в них звучало искреннее восхищение:

– Достойный малый. Настоящий японец!

Подполковник Ходзуми вновь обернулся: на загорелой щеке командующего виднелся след от слезы. «Всё-таки у нашего генерала доброе сердце», – Ходзуми, хоть и подумал об этом с лёгкой насмешкой, почувствовал к нему прилив расположения.

На этот раз занавес задвинули медленно, под бурные аплодисменты. Подполковник воспользовался возможностью, чтобы подняться с места и выйти из «зала».

Полчаса спустя, он, куря сигарету, вместе с другим штабным офицером, майором Накамурой, шагал по пустоши за деревней.

– Спектакль N-ской дивизии удался. Генерал очень доволен, – сказала Накамура, подкручивая кончик кайзеровских усов.

– Спектакль N-ской дивизии? А, это где про вооружённого грабителя?

– Не только про грабителя. Его превосходительство после этого вызвал распорядителя и велел показать ещё одну сценку – на этот раз про Акагаки Гэндзо[58]. Как же она называется… «Токури-но вакарэ» вроде?

Ходзуми окинул взглядом поля. В глазах у него таилась усмешка. На полях уже зеленели ростки гаоляна, над которыми колыхалась дымка.

– И ему снова очень понравилось, – продолжал Накамура. – Его превосходительство теперь желает, чтобы сегодня вечером, в семь часов, распорядитель N-ской дивизии показал что-нибудь комическое.

– Комическое? Ракуго[59], что ли?

– Повесть-кодан. Про путешествия Мито Комона по стране…

Подполковник Ходзуми криво усмехнулся – но его собеседник не обратил на это внимания и продолжал с воодушевлением:

– Его превосходительство, похоже, любит Мито Комона[60]. Сказал: я, мол, как патриот больше всего почитаю его и Като Киёмаса[61].

Ходруми, ничего не ответив, посмотрел в небо над головой. Меж ветвей ивы виднелись лёгкие облачка, проплывавшие по небу.

– Весна, – вздохнул он. – Даже здесь, в Манчжурии.

– Дома, наверное, все уже ходят в лёгких кимоно.

Подполковник подумал про Токио. Про свою же- ну, которая так хорошо готовит. Про ребёнка, который ходит в начальную школу. Вдруг нахлынула печаль.

– Абрикос расцвёл. – Он со счастливым видом указал на шапку розовых цветов, свешивавшихся с изгороди поодаль. В голове у него всплыло стихотворение Гюго – «Послушай-ка, Мадлен…»

Однажды вечером в октябре 1918 года генерал-майор Накамура – когда-то просто майор Накамура, штабной офицер, – удобно устроившись в кресле посреди обставленной по-европейски гостиной, курил сигару и смотрел на огонь.

За прошедшие двадцать лет генерал-майор превратился в приятного старика. Сегодня он, с его глубокими морщинами у рта и залысинами на лбу, казался особенно добродушным – возможно, традиционное японское кимоно усиливало это впечатление. Накамура откинулся на спинку кресла, лениво поглядывая по сторонам, – и вдруг вздохнул. Повсюду на стенах комнаты были развешаны фотогравюры в рамах – кажется, репродукции европейских картин: портрет девушки, с грустным видом прислонившейся к окну; пейзаж, где сквозь кипарисы проглядывало солнце. В электрическом свете они придавали старомодной гостиной холодноватый и торжественный вид. Однако генерал-майору, похоже, обстановка была чем-то не по душе.

Несколько минут в комнате было тихо, потом снаружи тихонько постучали.

– Войдите.

Одновременно с этими словами в комнату вошёл высокий молодой человек в студенческой форме.

– Что-нибудь нужно, отец? – отрывисто спросил он, оказавшись перед генерал-майором и положив руку на стоявший рядом стул.